Поэтому я спрашиваю вас, уважаемый тесть, говорил Руди, и пока назовем это вопросом: почему вы допускаете, чтобы ваша дочь до сих пор работала с этим человеком, да еще на каком-то убогом постоялом дворе! и почему этот господин по-прежнему принят в вашем уважаемом доме? Этот господин по-прежнему принят в моем доме, ответил господин Готлиб со всем апломбом, на который был способен, и ты совершенно прав, называя его
Руди видел в глазах господина Готлиба смесь решимости и страха. Нырнув поглубже во влагу этих глаз, отчаянно бросавших ему вызов, поплавав в их умоляющих переливах, Руди понял, что господин Готлиб не защищает Ханса, а просто лицедействует в самой пристойнейшей манере.
Я, дорогой зять, продолжил господин Готлиб, дергая себя за ус, как за ботиночный шнурок, безусловно, отвечаю за свою дочь, за ее порядочность и доброе имя. Но будь я на твоем месте, будь я женихом Софи, при малейшем подозрении я поспешил бы его немедленно развеять. Конечно, соблюдая предельную деликатность. Я говорю это на тот случай, если такое случится. Поскольку, об этом даже говорить нет смысла, такое просто невозможно.
Руди мрачно улыбнулся и кивнул: Конечно нет, дорогой господин Готлиб, конечно нет. Речь идет лишь о, как бы это сказать? о соблюдении определенных норм. Но вы меня успокоили. Храни вас Господь.
Постоялый двор понемногу пустел. По утрам уже не слышно было ни хлопанья дверей, ни топающих по лестнице ног, ни суеты в коридорах. По-другому скрипел теперь деревянный пол: как-то глухо. Оскудевшие светом окна словно уменьшились в размере. Болезненная анемичность появилась в утренних зорях и задумчивым эхом сквозила в заторможенных движениях госпожи Цайт, когда она бродила по пустынным комнатам, словно в ожидании второго пришествия. Под навесом на заднем дворе потихоньку копились дрова, возле очагов уже стояли начищенные каминные щипцы, шерстяные одеяла вернулись на кровати. Почтовая карета едва замедляла ход у дверей постоялого двора, а вся доставленная корреспонденция предназначалась только одному жильцу — из номера семь. Тишина вновь завладела домом, но Ханс, который все лето сетовал на будивший его по утрам шум, по-прежнему не мог отдохнуть. Проспав несколько часов, он без видимой причины просыпался и ворочался в кровати, тщетно пытаясь найти удобную позу. Так было до сегодняшнего утра, когда он, встав с постели и повернув к стене акварель, чтобы побриться, разглядывая круги у себя под глазами и щетину на подбородке, вдруг понял причину своего беспокойства. Она крылась не только в самой атмосфере запустения. Скорее, дело было в последствиях этого запустения: с приходом осени Ханс из наблюдателя превратился в одного из главных персонажей постоялого двора. Он привык исподтишка наблюдать за незнакомыми постояльцами, угадывать, приглядываясь к их лицам, как они живут, придумывать им судьбы. Теперь же вдруг он сам оказался в фокусе собственного взгляда. Ханс сложил бритву, убрал из-под щеки язык, оглядел себя с боков и снова повернул зеркальце к стене.
Все утро, несмотря на свои привычки полуночника, он занимался переводом. В полдень сбегал вниз и проглотил неизменное овощное рагу госпожи Цайт. Затем поднялся наверх, чтобы переодеться и опрыскать себя одеколоном: сегодня была пятница. Выходя из дома, он подмигнул Лизе (та сперва сделала вид, что смотрит в другую сторону) и отправился в кафе «Европа» выпить вместе с Альваро четвертую за день чашку кофе. Даже выйдя вовремя, Ханс все равно опоздал: пришлось несколько раз ходить по Стекольному проезду в тщетных — как он позднее уверял друга — попытках отыскать нужный переулок. Приятели пооткровенничали, посетовали на схожие заботы и отправились пешком на Оленью улицу. Перед домом Готлибов Ханс сказал: Слушай, извини, это, конечно, глупость, но разве дверной молоток в виде ласточки не был справа, а тот, что в виде льва, — слева? Что? удивился Альваро, как? Ласточка спра..? Ханс, ты хорошо сегодня спал? По правде говоря, не очень, ответил Ханс.