Ханс раздраженно замолчал. Он взглянул на нее, она собирала вещи, готовясь к уходу, а потом сказал: Сразу видно, что ты не зарабатываешь переводами на жизнь. Руди, конечно, тоже.
Он увидел, как стиснула рука Софи дверную ручку, как напряглись суставы ее пальцев. Через секунду она опустила руку. Стоя к нему спиной и медленно натягивая перчатки, Софи сказала: Поступай как знаешь. Раз уж ты взял на себя труд напомнить мне об этом, то да! я всего лишь любительница, в то время как ты профессионал. Весь вопрос в том, нужна ли профессионалу помощь любительницы. До свидания.
Любовь моя, не знаю, кто из нас был прав. Но точно знаю, что этот перевод, как и все остальные, принадлежит нам обоим. И хотя тебе могло померещиться иное, но вся вчерашняя дискуссия была моей неуклюжей попыткой выяснить твое мнение.
Я написал Брокгаузу, что мы не будем менять текст и что, если они хотят издать книгу, пусть поручат работу кому-нибудь другому.
Fräulein Bodenlieb! Вы ведь не откажете мне в милости продолжить наше сотрудничество и воспитать из Вашего покорного слуги более достойного профессионала?
Мечтая укусить Вас по-либертински,
Господин профессиональный либертин, я тоже не знаю, на чьей стороне была правда, но рада, что мы единодушны в самом главном: если мы работаем вместе, то решение должно быть общим.
Понимаю, как трудно было Вам написать в издательство. И вижу в этом проявление любви. Поскольку я имею честь быть Вашей помощницей в переводе, то проявила бы неблагодарность, если бы восприняла это по-другому. Спасибо.
Кстати! вас ждут укусы и похлеще!
Плечи Руди Вильдерхауса, думал Ханс, глядя на эти плечи, после отпуска выглядят так, словно на них теперь лежит больше груза, чем прежде. И уже не прежним был тон, которым Руди обращался к Хансу в Салоне, хотя слова, возможно, произносились те же, но голос звучал как-то придушенно, словно ему каждый раз перехватывало горло, когда, обернувшись к Хансу, он говорил что-нибудь вроде «доброй ночи, рад был вас видеть» или «господин Ханс, не передадите ли сахарницу?», во всем том настороженном внимании, продолжал анализировать Ханс, с которым Руди разглядывал каждый его жест, каждую реакцию, было что-то напоминавшее лупу. Ханс старался не замечать этих новых обстоятельств и даже пробовал вести себя еще любезней, всеми силами вытравляя из своих повадок непроходящее чувство вины. Но деваться было некуда, Руди был тут как тут каждую пятницу, дышал Хансу в затылок и чересчур энергично пожимал ему руку. И все-таки мало-помалу, хоть и со скрипом, в обоих семействах все вернулось на круги своя: Вильдерхаусы водворились в свой помпезный особняк на Королевской улице, Руди открыл охотничий сезон, а в доме Готлибов продолжали готовиться к свадьбе, обещавшей стать в городе свадьбой года.
Бледная миловидная дама, глядевшая из рамки на письменном столе, все чаще отводила взгляд от раскисших глаз господина Готлиба, когда он, уставившись на портрет и словно ожидая от него каких-нибудь слов, какой-нибудь подсказки, хоть чего-нибудь! сжимал в руке шестую рюм-ку коньяку. Как выяснил Бертольд, прошпионив у двери кабинета все последние недели, господин Готлиб вечерами напролет только тем и занимался, что выдвигал и задвигал ящики письменного стола. А намедни слуга уличил хозяина в неслыханной, в несвойственной ему забывчивости: вместо того чтобы завести настенные часы ровно в десять, господин Готлиб завел их почти на двадцать минут позже. Плюс ко всему сегодня он не встал, как обычно, спозаранку, зато в полдень ворвался в кухню и наорал на Петру из-за каких-то маслин.