Молю вас только об одном, шептала госпожа Питцин, не допустите, чтобы неразумное увлечение повергло в прах ваше столь многообещающее, привилегированное будущее. И прошу вас, не смотрите на меня так, ведь я вам друг и говорю с вами как друг, и это мой совет: не позволяйте чувствам себя увлечь. Милостивейшая государыня, ледяным тоном ответила Софи, подобные речи уместны были бы в устах вашего исповедника. Не будьте ко мне несправедливы! непривычно твердо сказала госпожа Питцин, давайте хоть раз в жизни поговорим откровенно, хоть это и непросто в нашем распроклятом городе. Да, распроклятом, и мне доподлинно известно, что вы о нем того же мнения. Сама-то я отлично вас понимаю, дорогая, такая девушка, как вы! да с вашим характером! как вас не понять? Но я говорю не о грехе, я говорю о времени: страсти нас губят! и знаете почему? потому что мы отдаем им все, что имеем, все, что копили в себе полжизни, в обмен всего лишь на мимолетное вознаграждение. Но ведь после этой страсти нужно как-то жить дальше, прислушайтесь к моим словам, нужно жить дальше, что бы там ни было! А в финале у каждого остается только то, чем он когда-то пренебрегал: семья, друзья, соседи. Больше ничего долговечного не существует. И не забывайте, Софи, молодость проходит быстро. Все мы, безусловно, это знаем, но стараемся об этом не думать, спохватываясь, когда уже поздно. Пока ты молод и весел, не хочется верить, что вся твоя веселость всего лишь атрибут молодости, а вовсе не тех неразумных решений, которые ты принимаешь. Но в один прекрасный день, Софи, вы поймете, поверьте мне! что молодость ушла. Безвозвратно. И все, с чем вы в тот день окажетесь, только это и останется у вас до смертного часа. Что ж, не смею больше вас задерживать, дорогая. Всего вам доброго.
Лежа рядом с Хансом, хмурая, с торчащим над краем одеяла соском, Софи прервала молчание. Знаешь? сказала она, по дороге сюда я встретила госпожу Питцин, и она наговорила мне много страшного. Эта несчастная женщина, ответил Ханс, любит совать нос в чужие дела, тебе не следовало бы ее слушать. Да ведь почти никого не следует слушать, возразила Софи, а это не так-то просто. Невозможно делать вид, будто, кроме нас, никого больше нет. К тому же, я думаю, госпожа Питцин не хотела ничего плохого, я чувствовала, что она хочет мне помочь. Пусть ошибаясь, но она хотела мне помочь. Ясное дело! вздохнул он, здесь все хотят тебе помочь устроить твою собственную жизнь! в особенности Вильдерхаусы со своим сыночком во главе!
Живот Софи, на котором одним ухом лежал Ханс, мгновенно напрягся. Он услышал ее слова: Как ты смеешь критиковать человека, который все еще любит меня, несмотря на все сплетни? Ты всегда говоришь о своем отъезде, но рассуждаешь о вандернбуржцах так, словно они в чем-то тебе конкуренты. Так как же все-таки? ты здесь или не здесь? Я не критикую Руди, возразил Ханс, я волнуюсь за тебя. Ты отлично знаешь, что замужество не то, что нужно таким женщинам, как ты. А ты-то откуда знаешь? разозлилась она, или тоже собираешься рассказывать мне, как я должна поступать? кто тебе сказал, что именно мне нужно? Ты! выкрикнул он, ты мне сказала! здесь, в этих четырех стенах, тысячью различных способов! Ханс, вздохнула она, ради тебя я дошла до того, что отложила свадьбу. Не говори со мной так, будто я не понимаю своих чувств. Отложила ради меня? возмутился он, или все же ради себя, ради собственного счастья?
Софи не ответила. Наступила пауза. Вдруг Ханс услышал свои слова: Поедем в Дессау. Что? Софи резко села. То, что слышишь, поедем, повторил он, я тебя прошу. Но, дорогой, возразила Софи, я не могу просто так взять и уехать. Иными словами, сказал он, я для тебя причина недостаточная. Не понимаю, почему ты так требовательна к своему любовнику и так не требовательна к будущему мужу. Это разные вещи, ответила она. Я ничего не жду от Руди, а от тебя жду, понимаешь? Прошу тебя, Ханс, я прошу тебя, останься. Мне тоскливо от одной мысли, что я не знаю, будешь ли ты здесь завтра. На самом деле, пробормотал он, тебе тоскливо потому, что ты не можешь решиться. А ты-то? выкрикнула Софи, ты-то сам что? ты такой свободный или все-таки такой трусливый? кому ты читаешь нотации? Побыл бы ты женщиной хоть минуту, хоть одну минуту, и тогда бы ты узнал, глупец! насколько другой представилась бы тебе смелость!
На торопливо исписанном, не лиловом, а бежевом, листке Ханс прочитал: