О нет, извините! продолжал свои наскоки профессор, если мы говорим о Кальдероне, то в первую очередь говорим о поэте, а не о драматурге, это становится очевидным, когда изучаешь стихи его драм: они всегда намного сильнее самой фабулы. С другой стороны, при всем моем уважении к дражайшему господину Готлибу, известному ценителю Кальдерона, в поэтической палитре этого автора слишком много святой водицы. Ну и ну, профессор, воскликнул Альваро, какой вас нынче одолел испанский настрой! Не менее испанский, ответил профессор Миттер, чем ваша упомянутая мной способность сваливать все в одну кучу. Есть такое дело, усмехнулся Альваро, не отрицаю. Если делать выбор между поэтами-католиками, то я бы предпочел Кеведо, его можно называть реакционером, но уж никак не святошей. Бог мой, сколько в нем восхитительной, уж вы простите меня, злости! Что меня раздражает в Кальдероне, так это его драматические аллегории, все эти богачи и бедняки, уравненные смертью, короли, бросающиеся под конец в объятия вассалов! интересно, что сказал бы Санчо Панса о «Великом театре мира»[159]? Дорогой друг, мрачно возразил профессор, если нас что-то и уравнивает, так это смерть. Сей неоспоримый факт одновременно является и мощной драматургической идеей: выслушивать мертвых так, как если бы они знали, что их ждет. Только политизируя философию, можно сомневаться в подобных вещах. Ну знаете ли, ответил Альваро, если мир живых — это театр, то Кальдерон забыл описать театральный задник. Столь бурный интерес к потустороннему заслонил от него реальность посюстороннего. Заметьте, что Сервантес в «Кихоте» поступил ровно наоборот: он заставил нас страдать от земного неравенства и несправедливости, от каждодневной человеческой продажности. Зато смерть какого-то персонажа и то, что с ним произойдет потом, для него по-чти не важны. Как это не важны, возразил профессор, если Кихано в смертной агонии отрекается от своих ошибок! Отрекается Кихано, возразил Альваро, но не Кихот.
Ах, как все это интересно, вмешалась госпожа Питцин, я обожаю «Кихота»! Всю книгу я не читала, но некоторые эпизоды просто очаровательны. А вы, дорогой господин Уркио, как читатель-испанец с кем себя ассоциируете: с Кихотом или с Санчо? надеюсь, я не очень донимаю вас такими вопросами! Сударыня, ответил Альваро, здесь нечего выбирать, истории они нужны оба, и оба бессмысленны друг без друга. Дон Кихот без Санчо напоминал бы неуправляемого старика и не протянул бы и недели, а Санчо без Кихота превратился бы в раздобревшего конформиста и растерял бы свою любознательность, а именно она и составляет главное его богатство. Во всем с тобой согласен, заметил Ханс, кроме одного: Дон Кихот и впрямь неуправляем, но в этом его секрет. «Он продолжал свой путь», ты помнишь? «вернее, путь, который избрал его конь, ибо Дон Кихот полагал, что именно так и надлежит искать приключений»[160]. И если нет рыцаря без оруженосца и наоборот, то без Росинанта не было бы самой книги. Как интересно! воскликнула госпожа Питцин, а эти печенья просто вос-хи-ти-тель-ны. Софи, дорогая, поздравь от меня Петру. Боже! пошутил Руди, не заметив табачной крошки у себя на носу, наконец-то хоть один разумный комментарий!
После нескольких дней жара, кашля и тошноты шарманщик согласился показаться врачу. Имей в виду, кхэ-кхэ, пояснил он, я делаю это только ради того, чтобы вы с Францем не волновались. По такому случаю Ханс вымыл старика. Его мышцы повисли, как тряпки.
Доктор Мюллер прибыл в экипаже. Ханс поджидал его в конце дороги, у моста. Доктор шустро спрыгнул на землю и направился к Хансу подскакивающей походкой, словно был стреножен. Мы с вами где-то встречались? спросил он. Не думаю, ответил Ханс, хотя как знать? Странно, сказал доктор, но ваше лицо мне знакомо. Скажу не ради хвастовства: я никогда не забываю лиц. А я как раз наоборот, ответил Ханс, указывая доктору путь через сосновую рощу, постоянно путаю лица.
Они вошли в пещеру. Не выразив ни малейшего удивления, доктор прямиком направился к тюфяку шарманщика. С интересом оглядел больного, несколько раз кивнул, повесил себе на шею роскошный стетоскоп (французский, пояснил он), выслушал больного и объявил: У этого достопочтенного старика пемфигус. Что, простите? с тревогой переспросил Ханс. Пемфигус, ответил Мюллер, не такая уж редкая болезнь. Доктор, а можно другими словами? настаивал Ханс. Волдыри, объяснил доктор, волдыри на коже, в нашем случае преимущественно на руках. Вероятно, этот человек работал руками, по крайней мере, такое создается впечатление. Все правильно, подтвердил Ханс, но как это связано с его состоянием? С температурой и кашлем? уточнил Мюллер, о! почти никак. Скорее даже никак. Но едва я его увидел, диагноз сразу стал мне ясен. Вне всяких сомнений. Это пемфигус. А остальное, доктор? начал терять терпение Ханс. Мюллер пустился в рассуждения о нервных расстройствах, тревогах, недолеченных простудах, возрасте и больных костях. Короче говоря, заключил доктор Мюллер, это не опасно. А могло бы быть, как вы понимаете.