Ханс заметил, что никто, совершенно никто на всем вандернбургском кладбище не позволял себе ни малейшей улыбки даже при обращении друг к другу. Подобная солидарность показалась ему невероятной. Разве не столь же резонно здесь смеяться, как и плакать? смеяться от чистого изумления, от непостижимости, от дива быть живым? Но казалось, что посетители видят перед собой не могильные плиты, а зеркала. Вдовы упивались отчаянием, откинув вуаль и отрабатывая различные преамбулы к потере чувств. Мужчины энергично встряхивали зонты, напрягали плечи, стискивали челюсти. Загипнотизированные этим спектаклем дети подражали родителям со всей доступной им серьезностью. Каждый раз, когда раздавалось рыдание, другое рыдание, по соседству, слегка наращивало свое звучание. Среди множества черных силуэтов Ханс вдруг узнал размалеванный, опухший профиль госпожи Питцин. Заметив, что она пребывает в глубоком трансе и, рыдая, вытирает слезы под сеткой вуали, он решил ее не беспокоить и прошел мимо.
Наверху, в конце тропы, глазам его предстало странное зрелище: в стороне, на холмике, какой-то человек, молча, с закрытыми глазами, танцевал вокруг украшенной хризантемами могилы. Танец его был нетороплив и давно вышел из моды. В лице незнакомца сквозь боль воспоминаний светилась бесконечная благодарность. Ханс ушел, размышляя о том, что эта скорбь, возможно, была самой искренней из всех, что он сегодня видел.
Недалеко от выхода, отвлекшись на чтение дат и имен, Ханс чуть не споткнулся о могильную плиту, почти незаметную в высоких сорняках. Голос, неизвестно откуда взявшийся голос у него за спиной, предостерегающе крикнул: «Поосторожнее там с ребятами, хе-хе!» Оказалось, что это могильщик. Ханс обернулся и оглядел его с интересом. Его удивило, что могильщик был молод (интересно, почему принято считать, что все могильщики старики?) и довольно улыбчив. Как дела? много ли работы, маэстро? спросил Ханс, чтобы хоть что-нибудь спросить. Ты просто не поверишь! ответил могильщик, но работу нам задают живые. А что до тутошних ребят, так я их по-доброму называю, так тутошние ребята вполне себе тихие, хе-хе. Извините, сказал Ханс, я хотел (почему ты со мной на «вы», запротестовал могильщик, разве я такой страшный?), хорошо, извини, я первый раз на кладбище и хотел тебя спросить, много ли народу приходит сюда в обычные дни. Много ли? рассмеялся могильщик, да ни души! сюда приходят раз в году, сегодня, в День усопших. Ну что ж, сказал Ханс, хлопая могильщика по спине (неправдоподобно твердой, словно выпиленной из дерева спине), мне пора, рад был познакомиться! всех благ! Спасибо, тебе тоже, ответил могильщик, и, коли понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, уж не обижайся! что не понадобишься, ответил Ханс. Это вопрос терпения, хе-хе! попрощался с ним могильщик, приветственно подняв руку.
То, что Ханс первым делом увидел сквозь решетку ограды, не было высоченной тульей, шелковым прозрачным чулком или черным бархатным камзолом, нет! это был острый, хищный нос председателя городского совета Ратцтринкера, выходившего из ландо. Вслед за тем наружу выбрались усы председателя, и в ту же секунду лакей опустил откидной верх экипажа. Едва его превосходительство ступил на землю, другой лакей подал ему похоронный венок, который Ратцтринкер принял, словно церемониальный спасательный круг. Его свита медленно двинулась вперед, снисходительно принимая знаки почтения встречных посетителей. Проходя мимо Олафа, председатель Ратцтринкер скосил глаза на лакея, и тот плеснул на колени нищему струйку медяков. Добрый день, ваше превосходительство, пробормотал Ханс, столкнувшись с Ратцтринкером в воротах. Председатель городского совета остановился, передал венок лакею, прикоснулся к полям шляпы и ответил на приветствие с преднамеренным опозданием. Они обменялись формальными любезностями, поговорили об ухудшившейся погоде, однако, прежде чем проститься, господин Ратцтринкер шагнул вперед. Он оглядел Ханса с головы до ног, указал на его берет и небрежно обронил: Якобинцы не приветствуются в Вандернбурге. Равно как и прелюбодеи. Вообразите же, каков наш взгляд на прелюбодеев-якобинцев. Полиция, сами понимаете, в тревоге. Всего вам доброго.