Госпожа Левин разом превратилась в поток красноречия. Она едва успевала переводить дыхание и выныривать из транса, пока комиссар мобилизовывал свою челюсть, чтобы задать следующий вопрос. На некоторые вопросы отвечать было легко: профессиональная деятельность господина Ханса, политические взгляды господина Ханса, дружеские связи господина Ханса, книги, циркулирующие через гостиничный номер господина Ханса, бытовые привычки господина Ханса, сомнительная гражданская позиция господина Ханса. Другие вопросы были либо сложнее, либо вызывали сомнения. Но и на них госпожа Левин отвечала бойко, подробно описывая те детали, которые знала, подменяя факты догадками и присочиняя то, чего не знала. Ведь, в конце-то концов! она делала это не только ради себя, но и ради мужа, пусть даже ничего не подозревавшего. Глядишь, в один прекрасный день господин председатель городского совета и его осчастливит своим приветствием!
Комиссар кивал, щелкал зубами, следил, чтобы капрал не потерялся в неудержимом потоке свидетельских показаний. Иногда он поднимал руку, чтобы заткнуть еврейскую суку, и брал несколько секунд на следующий вопрос.
Когда материала набралось больше нужного, комиссар устало поднял обе руки и, не глядя на еврейку, произнес: Премного благодарен за визит.
Стоя перед письменным столом, господин Готлиб заканчивал ревизию приданого: семейные драгоценности, заморские веера, кожаные перчатки, тонкие щеточки, флаконы с ароматической водой, дорогие морские губки, массивные бонбоньерки. После каждой паузы между пунктами списка Софи произносила «да» или «точно», а ее отец бурчал что-то вроде «все верно», и подсчеты продолжались.
Как только инвентаризация закончилась, лицо господина Готлиба приобрело торжественное выражение. Он отложил в сторону дымившуюся трубку, одернул жилет и вытянулся в струнку, как генерал, готовый исполнить порученную миссию. Затем он предложил дочери руку и провел ее сквозь стужу длинного коридора. Софи догадалась, что они идут в его комнаты, куда она не заходила уже много лет.
Дорожка света рассекала комнату от массивных окон до задней стены; все остальное тонуло в полумраке. Медленно, чеканя каждый шаг, господин Готлиб подошел к огромному шкафу красного дерева. Дважды повернул ключ, открыл неповоротливый замок, трижды вздохнул, бормоча имя дочери на каждом вздохе. Затем погрузил руки в недра шкафа и извлек оттуда что-то длинное и ослепительное. Софи узнала подвенечное платье матери. Оно казалось невероятно легким. Словно сотканным из света. Софи смотрела на протянутый ей свадебный наряд: ласкающая, шелковистая ткань, небольшая вставка органзы на талии, облако тюля вокруг юбки. Положив платье на руки дочери и словно уступая место невидимому танцору, господин Готлиб произнес: тот самый белый цвет, который так любила твоя мать, цвет яичного белка, по-настоящему белый, самый чистый из всех, тот, что олицетворяет чистое сердце. Ах! если бы она сейчас могла быть с нами! Девочка, девочка моя, скоро ли у меня будут внуки? Я так жалею, что ты едва успела познакомиться со своими дедушками и бабушками. И не хочу, чтобы и с моими внуками вышло так же. Но подожди-ка, дочка! Нужно проверить, годится ли оно тебе.
Через четверть часа Софи снова появилась в комнате отца, уже в подвенечном платье. Как только она его надела, сразу стало ясно, что оно ей впору. Разве что сзади немного давили три перламутровые пуговки. Да еще позолоченный бант на груди оказался, возможно, на сантиметр-два ниже идеальной линии. Но размер, несомненно, подходил. Эльза помогла хозяйке справиться с устаревшей моделью корсета, который подтянул ее фигуру и приподнял грудь, оставляя на виду ровно столько, сколько полагалось. Затем Софи надела шелковые чулки с вышивкой и украшенные лентами туфли. Взглянув перед уходом в зеркало, она почувствовала нечто вроде укола иглой в спину.
Увидев дочь в подвенечном платье, господин Готлиб не произнес ни звука. Он молча замер и смотрел на нее, смотрел сквозь нее, как приглядываются близорукие, как прислушиваются слепцы. Он увяз где-то в прошлом, не здесь, но вдруг глаза его с потемневшими зрачками расширились, рот приоткрылся, и он запоздало сказал: Идеально, любовь моя, идеально.
Уже давно, с самого детства, Софи не слышала, чтобы отец называл ее «любовь моя».
Затем господин Готлиб произнес: Подойди ко мне, дочка, подойди поближе, любовь моя.
Софи подошла. Она остановилась в двух шагах от отца. Не шевелясь, позволила ему себя обнять.
Плечи у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.
Софи стало не по себе. В этой комнате нечем было дышать. Подвенечное платье давило на талию. Так же, как руки отца.
И талия у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.
Белое платье целиком отражалось в зеркальной секции шкафа.
И кожа у тебя, продолжал ее отец, как у твоей матери.
Воздух, платье, зеркало.
Словно выныривая из колодца, Софи отпрянула, оттолкнувшись от него руками.
Но я и моя мать — это не одно и то же, сказала она.
Губы господина Готлиба снова скрылись за усами. Черты лица разгладились. Зрачки пришли в норму.