Доченька, пробормотал он, ты так молода, ты еще так молода! (не огорчайтесь, отец, ответила Софи, в вас тоже сохранилась молодость), нет, во мне ее уже нет (ну что вы, отец! возразила она), дело не только в годах, дорогая, дело в пережитом, понимаешь? у тебя впереди еще много лет молодости, потому что, как бы это сказать? в тебе живо ощущение собственной целостности, и я вижу, что ты стремишься его сохранить. Но едва человек его утрачивает, это ощущение целостности, так сразу вступает в свой истинный возраст, и молодости приходит конец… не знаю, понятно ли я говорю. Ах, ты ведь мне так дорога!
Вскоре в дверь постучал слуга Руди. На Оленьей улице Софи поджидала карета.
Что-то не так, дорогая? спросил Руди, стряхивая пальцем крошки табака с бархатного камзола. У меня? встрепенулась Софи, нет, все хорошо! а что? Да так, ничего, ответил Руди, источая цитрусовый аромат, я просто довольно долго пытаюсь обсудить с тобой свадебное меню, но ты почти не отвечаешь. А! воскликнула она, но ведь известно, как мало меня интересуют такие мелочи, право! реши лучше сам! Мало интересуют? уточнил он, или полностью безразличны? Послушай! вздохнула она, ну какая тут, собственно, разница? Кучер! крикнул Руди, три раза стукнув в потолок, останови-ка здесь!
Не останавливайся, стонала она или только так думала. Но Ханс замер, словно вдруг о чем-то вспомнил. О чем-то, что уносило его прочь из этой комнаты, отчетливо позволяя ее при этом видеть. Они находились в ней. Он видел себя. Она тоже видела.
Их обоих, лежавших поперек кровати (он на боку, ноги под ее ногами), вдруг посетило одно и то же видение, одно и то же, хотя они этого не знали. Они видели два тела, погружавшиеся в воду буквой L, словно застигнутые врасплох во время полового акта с собственным отражением, во время попытки овладеть своим отражением и одновременно от него обособиться. Словно в своем противонаправленном натиске ни один из двоих не чувствовал уже собственного тела и не мог понять: они вдвоем или каждый сам по себе? Словно ни один из них не мог расшифровать другого, вглядываясь в него, вглядываясь в себя, отдаваясь друг другу. И когда оба они, дрожа, вскрикнули, видение исчезло. Вода сомкнулась. Ртуть распалась на капли. Их тела остались холодны.
Выехав за ворота особняка на рутинную прогулку в карете, в нескольких метрах от пересечения с Крайней аллеей, на правой стороне Королевской улицы, Руди увидел его. В своем подстрекательском берете, в безвкусном сюртуке с неаккуратно повязанным шейным платком, прохлаждавшегося этой своей раздражающей походкой, то ли расслабленной, то ли вызывающей, одновременно небрежной и продуманной, напоминавшей его лохматые патлы: вроде бы он сам по себе, но ни на минуту не забывает о том, что на него смотрят. Увидев его через стекло, Руди едва не потерял самообладание и сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться. Затем три раза размеренно стукнул в потолок, не стал сопротивляться тряскому торможению и проехался ягодицами по суконному сиденью. Затем подождал, пока кучер распахнет перед ним дверцу, изящно изогнул бедро и перенес ногу на раскладную подножку. С силой надавил на ступеньку, скрипнул лаковой кожей, откинул мощный торс, чтоб скомпенсировать наклон кареты, и дотянулся до тротуара, не замарав панталон. Он нагнал Ханса, некоторое время шел за ним следом, в том же ритме, а затем сделал решительный шаг вперед. Твердо впечатав в землю острый каблук, он упруго оттолкнулся второй ногой и соединил гибкие лодыжки. Протянул обтянутую перчаткой руку и постучал пальцем по Хансову плечу. Как только тот обернулся, Руди, ни слова не говоря, картинно влепил ему кулаком в лицо.
Ханс упал, как кукла, и распростерся на тротуаре. И сразу же попытался встать. Руди подал ему руку, помог подняться и снова ударил. Два раза. Обоими кулаками. В обе скулы. Ханс снова упал. Падая на этот раз, сквозь пульсирующую боль и рябь в глазах он наконец понял, что происходит. Уже на земле его настигли шесть или семь коротких, точных пинка лаковым ботинком. Он не пытался защищаться. Да и не мог. В вихре ударов он успел заметить, что Руди не намерен ломать ему кости: он выбирал мягкие ткани, целился в живот и избегал ребер. Бил он на удивление сильно, но очень четко, как вестовой, отбивающий сигнал на тамбурине. Принимая кару, Ханс старался не задохнуться и не слишком громко охать. Когда экзекуция закончилась, кроме страха, вкуса желчи и горячего обруча вокруг головы, он почувствовал волну унизительного неосуждающего понимания.