До пещеры он добрался вместе с ночью. Шарманщик разговаривал с Ламбергом, тот принес ему ужин. Ханс сел на камень и успокоил встревоженный загривок Франца. Ты пришел, кхэ-кхэ, как раз вовремя, просипел старик, я рассказывал Ламбергу свой вчерашний сон (как вы себя чувствуете? спросил Ханс), я? кхэ-кхэ, хорошо, отлично! ты просто мне как мать родная! нет, ты лучше послушай! мне приснилось, кхэ-кхэ, что я в лесу, один, и мне так холодно, словно я голый, и я начинаю дрожать… кхэ-кхэ, дрожать, и чем больше дрожу, тем сильнее потею, странно, правда? но вместо капе… кхэ-кхэ, вместо капель пота мое тело исторгает звуки, представляешь? что-то вроде нот, и ветер носит их по лесу, кхэ-кхэ, и музыка звучит уже как- то знакомо, а я все дрожу и звучу и наконец, кхэ-кхэ, узнаю эту мелодию, которая льется из моего тела, и тут же просыпаюсь (от изумления? спросил Ламберг), не-ет! кхэ-кхэ, от голода!
Ханс рассмеялся. Но сразу же снова стал серьезным. Шарманщик протянул к нему тощую руку, подзывая его поближе, и радостно спросил: Ну? как там Олаф?
Нет, дочь моя, нет, говорил ей в ухо отец Пигхерцог, в то время как колокола на круглой башне выкашливали полуденные удары с таким же дребезжанием, с каким монеты сыплются в сосуд богоугодного волеизъявления, успокойся, дочь моя! будет лучше, если, несмотря ни на что, ты никому ничего не расскажешь, nemo infirmitatis animi immune est[164], я тебя понимаю, мы однажды говорили с тобой об этом, помнишь? как бы ни сильна была твоя боль, только ты сумеешь ее перебороть, именно это делает нас достойными Бога: способность обратить зло в добро, в прощение! нет, конечно нет, дочь моя! я не говорю, что Богу угодно, чтобы ты так страдала, я говорю, что Богу угодно, чтобы в конце этих страданий ты ощутила любовь, за что тебе многажды воздастся. А посему, дочь моя, лучше никому не рассказывать о том, что с тобой случилось.
У подножия другой, остроконечной церковной башни шевелили губами, кивали, ежились, защищаясь от холодного ветра и придерживая головные уборы, Софи и госпожа Левин. Немного впереди председатель городского совета Ратцтринкер и господин Готлиб приветственно стаскивали шляпы со своих черепов, хотя в тусклом свете дня и на таком расстоянии могло показаться совсем противоположное: что эти господа вынимают свои черепа из неподвижных шляп. Последняя сальная фраза его превосходительства, произнесенная перед прощальным поклоном, поплыла в воздухе, заползла по трещинам на башню, поднялась по влажным, осенним ступенькам, проскользнула между плоскими тучами и постепенно растаяла: «…Повторюсь, сударыня: вы выглядите ослепительно, ничто так не подпитывает женскую прелесть, как восторги близкой свадьбы!..»
Хотя это длилось всего лишь секунду, госпожа Левин испытала безмерное счастье оттого, что с ней поздоровался сам господин Ратцтринкер. Конечно, немаловажную роль в этом сыграло присутствие Готлибов. Но все же! господин председатель городского совета впервые оказал ей такую милость, впервые обратился к ней лично, произнес ее имя. Иными словами, признал в ней уважаемую, принятую в обществе персону, добрую христианку, наконец. В эту минуту, как никогда прежде, она чувствовала себя способной совершить то, что уже давно намеревалась совершить. То, что когда-то попросил ее сделать сосед, служивший городским жандармом. Госпожа Левин подождала, пока проедут все экипажи, и лишь тогда пересекла Стрельчатую улицу. Нужно было поторапливаться. Оставался только час до того времени, когда она обычно подает обед супругу, по-прежнему не желавшему ходить к мессе; к тому же ей пришлось ему солгать, чтобы иметь возможность задержаться. Всякий раз, когда ей приходилось ему лгать, она впадала в панику, поскольку муж раскусывал ее, как ей казалось, немедленно и сразу. Но сегодня, помимо страха, она ощущала восторг, потому что обрела возможность принести пользу, истинную пользу власти. Госпожа Левин оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто за ней не следит. И ускорила шаг. Путь ее лежал на улицу Шпоры. Сейчас она чувствовала себя сильной, как никогда.
А-ха, клацнул зубами комиссар. Капрал, вы записали? Продолжайте.