В течение получаса профессор Миттер выслушивал подробный отчет лейтенантов и предъявленные ему обвинения. На вопросы комиссара он отвечал односложно. Даже почти не моргал. Губы его подергивались от едва сдерживаемого смеха. Словно сквозь сон доносились до него голоса поймавших его людей. Он слышал, как молодой лейтенант рассказывал, что в квартире злоумышленника (профессор не сразу понял, о ком идет речь, и его развеселил примитивный чиновничий жаргон: «злоумышленник»!) среди прочих инкриминирующих вещдоков («вещдоков!», скривился профессор, какая дикость!) они обнаружили и изъяли коллекцию венецианских масок и набор стальных прусских ножей. Он слышал, как старый лейтенант (тот выражался вразумительнее и, как заметил профессор, имел склонность к естественной лексике, избегая по возможности казенных оборотов) достаточно точно описал его modus operandi[166] (хотя сей чин не употребил, конечно, выражения «modus operandi», да и знакомство с латынью вряд ли входило в список его добродетелей). Он слышал, как молодой лейтенант перечислял (а скорее неуклюже пытался оправдаться) те трудности, которые мешали им сделать выбор среди последних подозреваемых и которые возникли из-за уловок и отвлекающих маневров преступника (профессор позволил себе иронично похлопать глазами: иные из перечисленных уловок ему и в голову не приходили!). И также слышал его слова о том, что, сопоставив все нападения, они выяснили: только одно из них пришлось на пятницу, в августе. И что именно это обстоятельство остановило их выбор на преступнике, чьи привычки они к тому времени уже изучали, в том числе знали о его визитах в Салон Готлибов, который был закрыт только в летние месяцы (прекрасно! возразил про себя Миттер, но разве не подозрительнее было бы пропустить какую-нибудь пятницу в Салоне?). Он слышал, как старый лейтенант уточнил, что одной из причин их сомнений была изрядная резвость, которую ряженый проявлял на коротких дистанциях и которая поначалу казалась им несовместимой с возрастом профессора (примем эту апорию, мысленно съехидничал профессор, за своеобразную похвалу). Он услышал, как молодой лейтенант прокомментировал, что хорошая физическая форма поименованного (Боже праведный! «поименованного»!) их действительно удивила, но что в конце концов они узнали о его пристрастии к физическим упражнениям и здоровому образу жизни. Он слышал, как старый лейтенант добавил, что в ходе расследования одна маленькая улика стала решающей: запах жира, точнее, запах медвежьего жира, который как минимум две жертвы уловили сквозь благоухание его одеколона. До этого момента, продолжал лейтенант, подозреваемых было несколько. Когда мы убедились в том, что речь идет о медвежьем жире, об этом доморощенном средстве от облысения, нам стало ясно, что мы ищем недовольного своей лысиной лысого (что за кретинская тавтология! мысленно возмутился профессор, какой же лысый доволен своей лысиной?), а этот человек, господин комиссар, никогда не выходил из дома без парика. Можно сказать, что он пал жертвой собственного кокетства.
Услышав последние слова, Г. Л. Миттер, доктор филологии, почетный член Берлинского общества немецкого языка и Берлинской академии наук, заслуженный профессор Берлинского университета, постоянный автор «Поэтического альманаха» города Геттингена и главный литературный критик газеты «Знаменательное», сделал то, чего никто от него, даже он сам от себя, не ожидал: безутешно разрыдался.
Что ж, господа, мы отлично поработали, подытожил сказанное комиссар.
Мои вам поздравления, господин комиссар, съехидничал лейтенант Глюк-младший.
Назавтра в полдень всех участников Салона Готлибов уведомили лаконичными записками на бежевой почтовой бумаге, что их встречи откладываются на неопределенный срок.
Еще не сбросившими с себя сон глазами, заглатывая поздний завтрак в кафе «Европа», Ханс прочел на третьей странице «Знаменательного» страстную редакционную заметку, заканчивающуюся такими словами: