Что касалось Софи, то скупые, тоскливые письма Ханса вызывали у нее недоумение. Он по-прежнему исправно писал, не скрывал своей страсти, готовности терпеть. Но за всеми прекрасными словами, которые он ей говорил, сквозило прощание, как будто он уже смирился с тем, что никогда ее не увидит, как будто каждое его письмо было преамбулой к отъезду. Но говорил ли он ей то, что говорил, потому что знал, что уезжает? Или наоборот, говорил ей все это потому, что все-таки решил остаться? Если же решил уехать, то чего же он ждал? почему до сих пор в городе? Но такие вопросы не годятся для писем. Точнее, на такие вопросы нельзя получить настоящий ответ, не глядя в глаза друг другу. А она? чего ждала она? Это, собственно, и был самый трудный вопрос. Насколько она понимала, ждать ей было нечего. Но в те редкие минуты, когда бывала откровенна сама с собой, она догадывалась, что за этим, несвойственным ей, смирением, за этой, уже ставшей привычной, печалью, возможно, таится отголосок надежды.
В возвратно-поступательном потоке писем они не ограничивались признаниями и не скрывали растревоженных чувств. Они даже письменно занимались любовью. И проделывали это настолько литературно, насколько могли. Иногда Ханс просыпался утром от лиловой записки такого содержания: «Лижу его. Открой глаза». Или: «Я сверху. С добрым утром». Все еще заспанный, он отвечал: «Три пальца внутрь. Так и быть». Или: «Перепачкал тебя, извини за юбку». Потом мастурбировал и спускался завтракать.
Опустив голову, держа руки в карманах, Ханс перешел площадь. Когда его терзали сомнения, единственным способом успокоиться была ходьба. Движение имело способность утешать его ощущением, что все позади. Но раз так, значит, настал час возобновить свой путь? Это его судьба? Или бегство? Кто свободнее: тот, кто согласился признать поражение, или тот, кто упрямо остается, чтобы быть побежденным? Возле барочного фонтана шляпа Ханса отлетела на несколько метров. Флюгер на Ветряной башне растерянно скрипел. Птицы кружили вокруг башни, как минуты.
Лиза то и дело закрывала глаза, морщила нос, дышала ртом. Зловоние смешалось с накатившей волной хлора и натрия. Она истратила два ведра воды, вычистила нужники, снова ополоснула. Едва закрыв за собой дверь, Лиза разом выдохнула весь воздух и наподдала ногой ведра. Когда она неохотно нагнулась за ними, одно порезало ей руку острым краем. Лиза вскрикнула и чуть было не сунула костяшки пальцев в рот, но, выругавшись, вовремя остановилась. У колодца она отмыла руки. Размазывая мыло, Лиза не спускала с них брезгливого взгляда: такие руки, с метками реки на запястьях, с воспаленными суставами, поломанными ногтями и ободранными пальцами, не могли понравиться такому человеку, как Ханс. Такому человеку, как Ханс, думала Лиза, нравятся всякие дуры с пальчиками принцесс вроде этой барышни Готлиб, наверняка не умевшей ведра из колодца достать, не говоря уж о том, чтоб его донести. Барышни Готлиб, пыжившейся изобразить лицемерную улыбку всякий раз, когда они встречались на лестнице. Барышни Готлиб, которая без всех этих купленных папенькой нарядов и сооруженных служанками причесок была ничем не лучше Лизы. Барышни Готлиб, уже столько времени, кстати! не посещавшей Ханса! Они мало виделись и часто друг другу писали. Ну что ж, решила Лиза, вытирая руки, это хороший признак.
Лиза вошла в квартиру, чтобы отложить накрахмаленное белье. Убедившись, что Томаса нет дома, она уделила несколько минут, чтобы умыться и причесаться. По коридору Лиза шла, уже что-то мурлыча себе под нос. В гостиной, в печи, трещали дрова и дымился котел. Господин Цайт дремал за стойкой. Лиза заглянула в кухню. Мать помешивала суп и нарезала сало, дожидаясь, пока обжарится картошка. Ты все погладила? не оборачиваясь, спросила госпожа Цайт. Лиза всегда удивлялась, как удается матери даже спиной улавливать ее присутствие. Да, матушка, ответила она, все. А нужники? спросила госпожа Цайт. Тоже, вздохнула Лиза. Хорошо, сказала госпожа Цайт, налей в них масло[167]. Простите, матушка, перебила ее Лиза, эти тушеные овощи — на сегодня? Да, сказала госпожа Цайт, а что? Господин Ханс, невозмутимо объяснила Лиза, снимая с крючка черпак, просил принести ему обед, остальное вы мне доскажете потом, я только отнесу ему эти две тарелки и кусок хлеба и сразу вернусь.
Лиза поставила поднос на пол. Постучала в дверь и, по своему обыкновению, вошла, не дожидаясь ответа. В комнате стоял запах тревоги. Лиза, обладавшая невероятно острым нюхом, была убеждена, что, когда человека что-то беспокоит, он нездорово дышит и заражает своим дыханием воздух. Угли в печи почти догорели. На стуле небрежно валялась мятая одежда Ханса. Половина нечесаной головы, склонившейся над пюпитром, виднелась между стопками книг. Слабый свет из окна едва освещал бумажные лабиринты, среди которых стояли незажженные канделябры и лампа.