Через полчаса, когда они все еще были в саду, их роли стали постепенно меняться. Как только тайна раскрылась и обман выплыл наружу, Софи в каком-то смысле стало легче. Теперь, когда все обвинения иссякли, уже Руди ощутил свою беззащитность. Софи много месяцев ходила по краю обрыва и, как и следовало ожидать, в конце концов с него сорвалась. Зато теперь могла смотреть на Руди без притворства. И неожиданно заметила, что в ее откровениях неверной женщины было больше силы, чем в озлобленном возмущении ее жениха. От упреков он перешел к растерянности, от растерянности к страданию. Я так этого боялся! стонал он, топая ногами, клянусь тебе, я так этого боялся! Променять меня! На этого хлыща! Но если ты так боялся, ответила Софи в порыве какой-то удивительной для нее самой супружеской спеси, тогда почему ты не вернулся раньше? почему остался на курорте? как ты мог быть так уверен в себе? Руди замер. Он уткнулся взглядом в землю и тихо сказал: Нет. Я не был уверен в себе. Никогда и никого я прежде так не любил. Никогда не верил в себя меньше, чем с тобой. Руди! прошептала она и прикусила губу. В Бадене, продолжал он, я только и делал, что сомневался. Сомневался в себе, в тебе, во всем. Иногда по ночам я плакал, спрашивая себя, не лучше ли внезапно вернуться в Вандернбург. Но старался убедить себя, что должен верить тебе, верить в нас. Что нельзя вести себя, как какой-нибудь ревнивый муж, которого такая женщина… такая женщина, как ты, никогда бы не пожелала себе в мужья. И всякий раз я решал остаться, надеялся, что ты расценишь мое отсутствие не как беспечность, а как самое трудное из всех возможных доказательств моей любви.
Руди сформулировал эти последние фразы с такой ледяной отчетливостью, с какой врач диагностирует собственную болезнь. Софи молчала. Какое-то время оба были заняты тем, что прислушивались к своему молчанию, к синкопированной дроби фонтана. Наконец Руди сказал: И все-таки это доказательство любви не самое трудное. Я все равно тебя люблю. Так же или даже сильнее, чем вначале. Боже мой! Софи Готлиб, посмотри мне в глаза и послушай, что я тебе скажу. Я готов простить тебя, готов все забыть, понимаешь? я тоже сумасшедший, я все еще на это готов. Мы будем вместе все отрицать, мы будем отрицать это до тех пор, пока он не уедет, до тех пор, пока это не забудет весь мир. Что ты мне скажешь? Одно твое слово! ты слышишь? один-единственный знак, и все будет, как прежде! И здесь ничего не было, понимаешь? Ничего. Проси у меня все, что хочешь. Проси!
Не в состоянии вымолвить ни слова, Софи поняла, что никогда не уважала Руди больше, чем сейчас, и никогда не любила его меньше, чем сейчас.
Его веки набухали, как бельевые мешки. На потолочных балках жирела паутина. Неспособные остановиться даже во сне, его измученные глаза продолжали бегать слева направо, вчитываясь в темноту.
Ему снилось, что пол вращается вокруг своей оси, что тело его — это часовой механизм, а кроватью ему служит нечто вроде водяной мельницы. Она двигалась, не продвигаясь вперед, сминала пространство в спирали, описывала круги, орбиты внутри орбит. А в самом центре закручивалась воронка. Чья-то рука махала ему из потока, взывая о помощи. Ханс шел и не шел, земля превратилась в липкую паутину, ноги подгибались, и вдруг у него не стало одной руки.
Он проснулся, словно от падения на спину. Было холодно. Очередное блеклое утро окутало комнату. Кровать показалась ему какой-то странной. Как только он понял, что ноги его лежат на подушке, а голова на месте ног, ему стало ясно, что время пришло. Вскочив с постели одним прыжком, он накинул теплое пальто и сел писать письма.
Эльза выглянула посмотреть, кто пришел, и опрометью бросилась вниз, чтобы опередить Бертольда. Столь ранний визит Лизы ее удивил: обычно Ханс присылал свои записки не раньше завтрака. Эльза спрятала конверт за вырез платья. Погладила Лизу по плечу, угостила анисовой карамелью и закрыла за ней дверь. Лиза брела на рынок, виновато грызя карамельку: до каких же пор она будет принимать сладости, как какая-нибудь малолетка?
Софи заперлась в спальне и прочла письмо. Думать она не могла. Только чувствовала острую боль во всем теле и пустоту в венах. Она яростно прикусила губу. Попыталась отвлечься, глядя в окно. Потом позвала Эльзу и сказала, что им срочно нужен предлог. Что бы там ни было, сегодня они должны выйти из дома.