Он был готов к любому варианту. Что его записку не прочтут. Что никто не спустится открыть ему дверь. Что вызовут жандармов. Осыплют его громкой бранью. Вытолкают взашей. Он был готов к любому варианту, кроме этого: господин Готлиб принял его без возражений.
Ханс дал себе слово не уезжать из Вандернбурга, не попрощавшись или хотя бы не попытавшись попрощаться с господином Готлибом. С одной стороны, он чувствовал себя в долгу за то гостеприимство и доброе отношение, которое проявил к нему отец Софи в первое время после его приезда. С другой стороны, уехав как беглец, он тем самым признал бы свою вину, а он не хотел ее признавать. Преодолевая неловкость ситуации, свое возмущение деспотизмом господина Готлиба по отношению к собственной дочери и, возможно, глубоко запрятанный стыд, он отослал письмо с просьбой принять его в том доме, в котором не был уже больше месяца, а затем отправился с последним визитом на Оленью улицу. Однако, очутившись у ворот, лицом к лицу с ласточкой и львом на дверных молотках, он увидел ситуацию несколько в ином свете. Какого черта он здесь делает? зачем подтверждать авторитет пустого места? и в какой мере его визит может быть истолкован как извинения? Как раз в этот момент правая створка ворот поползла внутрь, Бертольд неохотно впустил Ханса во двор и, не дожидаясь гостя, взбежал вверх по лестнице. Хансу пришлось чуть ли не гнаться за ним бегом. В прихожей Бертольд, стараясь не смотреть на Ханса, буркнул, что хозяин ждет в кабинете. Ханс отважился спросить, дома ли госпожа Готлиб. Вышла, ответил Бертольд, поворачиваясь к нему спиной.
Ханс снова ощутил головокружительность этого коридора, его смутно различимого потолка, его леденящей протяженности. Он не удержался и, прежде чем войти в кабинет, заглянул в гостиную, где провел столько пятниц: он увидел расставленную, как в музее, мебель, зачехленные кресла, пустые вазы. Большие окна закрывали плотные портьеры. Часы на стене показывали неправильное время. В круглом зеркале криво отражался погасший камин.
Кабинет пропах табачным дымом, потом и коньяком. Господин Готлиб, не столько скрытый сумраком, сколько слившийся с ним воедино, был больше похож на плоский портрет. Когда он передвинул лампу к центру письменного стола, Ханс заметил на его лице морщины: интересно, сколько ему может быть лет? Приветствия задерживались. Плотная тишина упивалась собой. Ковер дышал пылью. Ханс ожидал первого упрека, гневного жеста, крика. Но хозяин, казалось, смотрел на него без особой враждебности: чем действительно полнились его глаза, чем действительно они сочились, так это тоской. Садитесь, произнес он наконец. Ханс сел напротив кожаного кресла. Господин Готлиб указал ему на коньячную бутылку, Ханс налил себе четверть бокала. Еще! приказал господин Готлиб. Ханс налил еще столько же и поднял бокал, не зная, за что пьет.
Разговор начался, как все важные разговоры, с другой стороны. Они обсудили пугающую новость о профессоре Миттере. Ханс постарался изобразить печаль. Господин Готлиб высказал категорические сомнения и надежду на то, что речь идет о бесчеловечной клевете или даже о полицейской ошибке. Он озвучил свое мнение с таким жаром, что Ханс понял: этот потерпевший фиаско хозяин дома не может вынести мысли о том, что одновременно принимал у себя и насильника, и прелюбодея. Они обсудили волну холодов. Достоинства французского коньяка. Удовольствия езды на санях. И наконец оба умолкли. После этого они перешли к делу.
Сударь, сказал Ханс, я пришел проститься. Знаю, ответил господин Готлиб, дочь говорила мне, что вы уезжаете. Только поэтому я вас и принял. Видите ли, попробовал объяснить Ханс, я понимаю, сколько неприятностей могла причинить вам моя дружба с вашей дочерью (нет-нет, спокойно перебил его господин Готлиб, не кайтесь), поверьте, я к этому не стремился, но когда чувства… когда возникают чувства, иной раз невозможно, а может, и бесчеловечно, предсказывать, в какой мере… Не утруждайте себя, вздохнул господин Готлиб, так уж вышло. И не могу сказать, что я сильно этому удивлен.
Он попытался раскурить трубку. Пересохший, холодный табак сопротивлялся пламени. Господин Готлиб не произнес ни слова и не поднял глаз, пока не добился своего. Только когда дым застлал ему глаза, он снова заговорил. Его усы напоминали вымокшую птицу.