Я этого боялся, продолжал господин Готлиб, боялся с самого начала. С тех пор как увидел вас вдвоем, ее и вас, за разговором. Я увидел неизбежное. Оно уже там присутствовало. И ничего нельзя было сделать. Я смотрел, как вы разговариваете, и это пугало. У Софи светилось лицо. У нее светилось лицо, и меня охватила нежность и боль. Конечно, я боролся до конца. Я боролся, черт возьми. Как всякий разумный и порядочный отец. Хотя уже тогда подозревал, что все напрасно. Я хорошо знаю свою дочь. Она, она… (вспомнив их первых разговор, Ханс подсказал: Восхитительна, но с характером?), Боже мой, именно так! и с каким характером! Сначала я решил не пускать вас в дом. Не удивляйтесь, было такое. И размышлял над тем, как мне любой ценой не допустить ваших встреч вне дома. Но, зная свою дочь, я сказал себе: так будет только хуже. Она взбунтуется, поссорится со мной, с Вильдерхаусами, со всем белым светом. И я решил положиться на ее здравый смысл, а сам скрестил пальцы. Мне хотелось верить, что так, без принуждения, она потихоньку образумится и позабудет свою прихоть. Я знал: чем больше я буду вмешиваться, тем упорнее она будет видеть в ней героическую страсть. Но я не учел, как далеко вы зайдете. Что займетесь совместным писательством, эдакая незадача! Подождите, дайте мне договорить. Пришлось терпеть. И притворяться. Перед дочерью, перед Руди, даже перед вами. Притворяться, как последнему идиоту. Эти месяцы были настоящим адом. Не могу пересказать вам всего, что лезло мне в голову в это время, но, поверьте, диапазон моих идей был весьма широк. Тогда же я решил навести о вас справки.
У Ханса замерло сердце. Он едва не выронил бокал. Какие справки? спросил он тем незнакомым голосом, который порождает стремление говорить естественно.
В Йене, сказал господин Готлиб, не отрывая глаз от кольцеобразных отсветов огня в своем бокале. Уже несколько месяцев назад, когда мы готовились к свадьбе. Дело стало выходить из-под контроля, и мне пришло в голову написать в университет Йены, чтоб навести о вас справки (и? это было все, что Ханс смог из себя выдавить). Результат, конечно, был тот, о котором вы и сами догадываетесь: в архивах не нашлось никого с таким именем, закончившего или хотя бы проходившего там курс. Другой информации мне уже не понадобилось (господин Готлиб, я могу объяснить), не надо, какая разница? (Почему же вы не рассказали об этом Софи?), вообще-то я рассказал. (Рассказали? забеспокоился Ханс, и что она ответила?) Что ей все равно. Вот что она ответила. Что не это важно! К данной теме мы с ней больше не возвращались. Вижу, что и вы с ней тоже. Софи решительная девушка. Что еще я мог сделать? Сидел здесь и ждал. И, как видите, все обернулось чудовищным бесчестьем. Настоящим бесчестьем. (Я хотел бы только повторить, что мне искренне жаль.) Могу себе представить! Могу себе представить!
Господин Готлиб тяжело встал. У Ханса начала кружиться голова. Пройдя несколько шагов, господин Готлиб остановился в дверях кабинета: провожать гостя по коридору он не собирался. Ханс не знал, сымпровизировать ли какие-то слова прощания или просто исчезнуть как можно быстрей. Его сомнения разрешил сам господин Готлиб: он положил руку ему на плечо, уставшую, потемневшую руку, и сказал, со злостью глядя ему в лицо: Оставьте мою дочь одну. Не уверен, ответил Ханс, что правильно вас понимаю. Я говорю, повторил господин Готлиб, оставьте мою дочь в полном одиночестве, проклятый лицемер.
В последний день своего пребывания в Вандернбурге Ханс встретился с Софи в кафе «Европа». Они сели в глубине зала и заказали горячий шоколад. За соседним столиком, покачивая ногой, читала Эльза.
Ханс говорил медленно, но Софи заметила, что голос его звучит как-то придушенно, словно он зажимает себе нос. Внешне она казалась спокойной, но Ханс видел, как бурно вздымается ее коралловое ожерелье в вырезе платья. Ханс слишком часто приглаживал волосы. Софи хваталась то за чашку, то за блюдце, то за ложку.
Значит, сказал Ханс, свадьбу ты отменила. Софи пожала плечами и перевела взгляд на потолок. А твой отец? спросил он, должно быть, он в ярости? Она вяло кивнула, попробовала улыбнуться, но лишь сморщила губы. Как это все странно, сказал Ханс. Страннее некуда, прошептала Софи.