«
— Купилась! — восклицала Катя. —
— Заткнись! — крикнул я. — Ты взбесилась!
— Что? — Катя подошла почти вплотную к дивану и взглянула мне в лицо, прищурившись. — Обиделся на ущербного? Я угадала, значит?
Я рыгнул и сказал:
— Ты хитрая, вот что.
— Не-е-ет, — протянула Катя и показала на меня пальцем. — Это ты хитрый. Хитрый, подлый, самовлюблённый алкоголик.
— Значит, ты меня больше не любишь?
— Осёл! — крикнула Катя, ударила меня по щеке и расплакалась.
— Вот это, — сказал я, — и называется в русском языке одним словом. Когда вчера любили, а сегодня не любят. Да! Только одним словом это и называется!
Катя плакала.
— Знаешь, Катя, я уже не понимаю, что происходит. Пойдём-ка в душ, — я взял её под руку и повёл в ванную комнату, под холодную воду.
Тридцать минут спустя фильм на компьютере всё ещё стоял на остановленном кадре, Катя в розовом халате сидела, поджав ноги, на одной половине дивана и держала обеими руками кружку кофе, а я примостился на другой половине, на подлокотнике, и рассматривал застывшего в кубе монитора человека, протягивающего кому-то руку для пожатия. За спиной человека на стоп-кадре виднелись размытые очертание фантастического города, каким была Москва и всё другие мегаполисы Земли до того, как их покинули. В Городе никто не смотрел фильмы про конец света и Третью мировую войну, — действие всегда разворачивалось или в довоенном прошлом, или в таком будущем, какое настало б, не случись апокалипсис. Ради наступления такого будущего механисты убивали колдунов.
— Всё-таки, — решила Катя, — всё-таки ты замечательный.
— Кто бы спорил? Только не надо кидаться словами. Те слова, которые ты хотела мне сказать в кино...
— Ты опять начинаешь? — ядовитым тоном перебила Катя и дёрнула уголком губ. — Не советую. Девушкам оч-чень не нравится, когда их называют блядьми.
— Ты всё усложняешь, — говорила она. — Никогда не думала, что к словам можно относиться настолько серьёзно. К пьяным словам! Да ещё и невысказанным!..
— В моё время никто не разбирался, пьяный человек или трезвый. Даже наоборот — на суде опьянение преступника в момент преступления рассматривалось как отягчающее обстоятельство. Как тебе верить, если ты разбрасываешься такими словами? А что будет, когда ты выйдешь замуж? Ведь ты поклянёшься мужу в верности. И муж тебе поклянётся.
— Это формальность, — убеждённо сказала Катя. — Никто никому не обязан в этом идиотском мире. Никогда не выйду замуж!
— Это пустая формальность для тех, кто привык швырять дорогие слова кому попало.
— Но ты не кто попало.
— Нет, Катя, не делай вид, будто не понимаешь. Я именно кто попало. Я самый кто попало из всех, которые тебе когда-либо встречались. Ты обо мне ничего не знаешь. Ты и не можешь знать, потому что мы знакомы меньше двух недель. И я о тебе не знаю ничего. Ну ничегошеньки.
— Даже не представляю, как к этому отнестись, — проговорила Катя скорбно, — слишком похоже на снобизм. Если б я не убедилась, что ты действительно не такой, как те, кого ты тут разносишь, я бы, наверное, попросила заткнуться. Чёрт бы побрал твою философию!.. Всё философствуешь и философствуешь; сам не живёшь и другим не даёшь. А ведь живём только раз.
— Катя, — спросил я, — ты знаешь, что женщины это не низшие существа, а такие же люди, как мужчины?
— Женщины — выше мужчин! — заявила Катя.
— Вот! — я поднял палец. — А знаешь, откуда женщины это узнали? Не из фильмов. Не из журналов, и не из Интернета. Им об этом рассказала та самая философия, которая кажется тебе невыразимо скучной.
— Уж-жасно скучной, — подтвердила Катя, и по тону её было видно, что она давно уже не злится.
Я встал с подлокотника и подошёл к компьютеру.
— Кать, этот фильм можно перемотать вперёд?
— Можно, — Катя достала из кармана лазерную указку и, не сходя с дивана, посветила ею в центр монитора. На экране возник один из следующих кадров, где стоящий мужчина аккуратно пожимает руку миниатюрной девушке в деловом костюме. — Какой тебе нужен эпизод?
— Никакой... Мне интересно, что тебе говорит слово «перемотать»?
— То же, что и тебе.
