А потом в возникшей неожиданно тишине он услышал приглушенный голос. Кто-то тихо пел где-то совсем рядом, за закрытой дверью одной из ближайших спален. Шестой прикрыл глаза, весь обратился в слух и двинулся к источнику звука, выставив перед собой руки. Под ладонями оказалась опухшая от сырости и времени дверь. Эту дверь уже открывал Кит или Пакость, но они не обладали такой способностью. Голос звучал именно оттуда. Узнаваемый, хоть и звучащий непривычно голос стал громче, когда он вошел в спальню.
Спящая пела так, как поют только для себя, чтобы не чувствовать себя одиноко, чтобы разрушить тишину. Она находилась теперь где-то прямо перед ним. Нелепо пригнувшись, чтобы в случае чего не споткнуться об оставленную здесь ветхую мебель, Шестой как зачарованный пошел на звук. Наверное, именно так моряки плыли на голоса русалок и разбивали корабли о камни. Вот только вместо моря была просто грязная комната, вместо моряка – он, которого укачивало даже от одного вида волн, а вместо русалки – потерявшаяся непонятно где девушка.
Спящая пела уже почти ему на ухо, еще немного, и его руки могли бы коснуться ее волос. Шестой открыл глаза и увидел прямо перед собой грязное оконное стекло. Подоконник под ним был так же грязен и пуст, но голос Спящей доносился именно с него.
– Ты меня слышишь? – осторожно спросил Шестой у пустоты.
Спящая замолчала. Ощущение ее присутствия никуда не делось: невидимая и неосязаемая, она продолжала сидеть на подоконнике, одновременно находясь и отсутствуя здесь.
– Спящая, – снова осторожно позвал Шестой. – Спящая, ты слышишь меня?
За его спиной с хриплым воплем распахнулась дверь, и в комнату, судорожно озираясь и светя по сторонам мобильником, забежала вполне реальная и материальная Немо.
– Ты нашел ее?! Где?!
– Не нашел… Она здесь, но я ее не вижу.
Потом Шестой увидел, как меняется лицо девушки, в свете мобильного кажущееся еще бледнее. Только что Немо внимательно прислушивалась к себе, но тут же уголки губ опустились и брови сдвинулись, выдавая внезапную тоску.
– Я тоже не вижу, – тихо произнесла Немо. – Но чувствую… Она здесь.
В настоящих сказках песни обладали волшебной силой. Они могли подчинить чужой разум и волю, могли разрушить заклинания, могли исцелить и могли разогнать тьму. К сожалению, в этом странном «Еце» в песнях было не больше магии, чем в реальности. Спящая успела перепеть все любимые, которые только могла вспомнить, но ничего не изменилось. Только горло заболело. Настоящая жажда ее не мучила, но она бы не отказалась смочить его холодной водой.
Невозможно длинная ночь все тянулась и тянулась. Может, это от безделья и неопределенности минуты казались часами, но Спящая уже начала думать, что никогда не увидит солнечный свет.
Она соскользнула с подоконника – замурованная в башне принцесса в длинном одеяльном плаще, – прошлась вдоль него на цыпочках, разминая затекшее тело. Сделала несколько танцевальных движений, пару раз присела, потом потянулась к темному потолку и плюхнулась на кровать, с которой и началось ее путешествие. Одеяло обернулось вокруг нее, превратив принцессу в окуклившуюся гусеницу. Наружу торчала только голова и грязные ноги, которые чистюля Спящая не могла положить на белую постель.
Она не могла знать, но в этот момент в другом, настоящем «Еце» дверь спальни распахнулась, и Кит, Пакость и Лис уставились на Шестого, который сидел на полу перед пустой кроватью и завороженно на нее таращился.
Спящая их не видела и не слышала. Ее способность наотрез отказывалась работать здесь. Сколько ни представляла она старый любимый «Ец» – никак не могла совершить обратный переход. Тем не менее она старалась не уходить далеко от этой комнаты, надеясь, что в какой-то момент сможет вернуться обратно.
Спящая поерзала немного и улеглась, свесив с кровати ноги, почти копируя свою позу, в которой сюда переместилась. Не успела она расслабиться, как дверь медленно отворилась.
– Ты почему больше не поешь? – спросил мальчик, с опаской заглядывая в спальню.
– Настроения нет, – резче обычного отозвалась Спящая, уставшая бегать за ним с расспросами. – Может, поговорим наконец-то?
У нее больше не было никакого желания нянчиться с капризным плаксивым ребенком, и она рассчитывала, что он опять исчезнет на полуслове. Однако мальчишка послушно просочился в спальню и остановился у порога, пряча руки за спиной, как провинившийся школьник. В свете луны на его круглых щеках блестели свежие дорожки от слез. Стоило бы уже привыкнуть, но его заплаканный вид все же смягчил Спящую.
– Почему ты все время плачешь? – спросила она как можно ласковей, садясь на кровати. – Разве тебя кто-то обижает?
– Обижает, – шмыгнул носом мальчишка и посмотрел на нее из-под упавших на лицо кудряшек. – Пришли… Ходят тут.
