На «картошке» у него был роман с куратором нашей группы, и он каждые выходные уезжал домой. Зачеты и экзамены он сдавал свободно, почти не посещая лекции и не утруждая себя практическими занятиями. Он знал, кто из мужчин (преподававших те или иные дисциплины на нашем факультете) с какой женщиной (работающей или обучающейся в нашем институте) «дружит». Он всегда находил ту, которая не могла ему отказать и делала его жизнь легкой и приятной.
Я встретил его в середине девяностых, лет через десять после окончания института. Я выходил из здания Главпочтамта, а он подкатил на серебристом «Мерседесе».
Одетый с иголочки, с флером дорогого парфюма, он снисходительно улыбнулся мне и спросил:
– Как ты, старичок?
– Мебелью занимаюсь, – гордо ответил я. – А ты?
– Девочку на машине катаю, а она меня за это любит! – ответил Санек и ушел легкой пружинистой походкой.
Я смотрел ему вслед, как всегда, открыв рот и завидуя черной-пречерной завистью.
Красивая, сладкая жизнь шикарного мачо была маняще-недоступной.
Правда, когда я рассмотрел сорокалетнюю «девочку» за тонированным стеклом «Мерседеса» моей мечты, меня немного отпустило.
Следующая встреча с Васильевым была ярко-угарной.
Я приехал в Москву в командировку и увидел его в ресторане «Пеппероне» на Петровке.
Шикарный и слегка пьяный Санек сидел за столиком с «девушкой» лет сорока пяти. За месяц до миллениума он был «упакован» по самому высшему разряду. Костюм и рубашка «Китон», ботинки ручной работы (десять тысяч евро за пару), на запястье «Бреге» турбийон… и у меня уже не было сомнений, что припаркованный у входа в ресторан «Бентли» принадлежит именно ему. Под ложечкой засосало, и рот (привычно) открылся сам собой.
Саня что-то громко выговаривал своей «силиконовой» красотке. Я услышал только: «И по херу мне твои заводы!», после чего дама гордо ушла, а Саня стал нервно озираться вокруг и наткнулся взглядом на меня.
Дальше, как и полагается, пьяный мужской базар за жизнь.
Васильев выворачивал наизнанку душу. В ней были бабы, на содержании которых он сладко жил все эти годы, тоска по нормальной, мужской, независимой жизни, злость на «эту тупую курицу» (кстати, я ошибся, даме было не сорок пять, а на десять лет больше) и после второй бутылки «Hennessy private reserve» на себя, альфонса и раздолбая.
Пока он говорил, я смотрел в окно на новенький «Бентли Континенталь» темно-синего цвета и… все равно завидовал этой сладкой и легкой жизни.
Больше я его не видел. Пару раз звонил по номеру, который он мне дал, но абонент был недоступен. Закрутившись в нашей сумасшедшей жизни, я стал забывать про Васильева.
Кто-то говорил мне, что он с очередной «девушкой» уехал во Францию, кто-то видел его в Тибете. В общем, Васильев растворился так же, как и зависть, которую мы когда-то к нему испытывали.
Примерно год тому назад я был в Каннах на ежегодной инвестиционной ярмарке. Ласковое апрельское солнце, набережная Круазет…
В рамках экскурсионной программы было посещение Леринского мужского монастыря (основанного, кстати, в 410 году!), который расположен на островке Сент-Онора.
За двадцать минут катер доставил нас на остров, а еще через полчаса я сидел на скамье в молельном зале монастыря и пытался думать о вечном…
Нас предупредили, что в монастыре живут тридцать монахов, которые дали обет воздержания и молчания, поэтому разговаривать на территории монастыря запрещено.
Когда, просветленный, я вышел на улицу, то нос к носу столкнулся с… Саней Васильевым.
Он был в монашеской одежде, с бородой и глазами, которые смотрели прямо в душу…
– Саня, ты как здесь? – забыл я о предупреждении.
Васильев строго, так что мороз пробежал по коже, глянул на меня из-под насупленных бровей, потом взгляд его смягчился, он жестом показал, что хочет написать. Я достал ручку и за неимением бумаги гордо дал ему свою визитную карточку, на которой значилось «Заместитель Главы города». Саня взглянул на нее, усмехнулся, на минуту став прежним Васильевым, и быстро что-то написал на оборотной стороне визитки, после чего сунул ее мне в нагрудный карман.
Когда катер вез нас назад, в Канны, я, сгорая от любопытства, достал визитку.
С открытым ртом я смотрел на красивый мужской почерк, которым было написано: «Dolce Vita!»
Мой однокурсник Женя Трукин был похож на Григория Мелехова из кинофильма «Тихий Дон». Точнее, на Петра Глебова, который играл эту роль. Нос у него был такой же орлиный, а сам он – жилистый и черноволосый. Учились мы в одной группе.
Кстати, Женька, которого мы вслед за школьными друзьями стали звать Джоном (его кумиром был Джон Леннон из легендарных «Битлз»), очень нравился девушкам.
Тогда, в конце 70-х, жил он в центре города, а его папа, директор Горпродторга, баловал сына, создавая ему все условия для райской жизни.
Однако была у него одна беда. Давняя. С самого деревенского детства.
Джона за эту самую, практически «киношную», внешность называли… евреем.
Сначала он даже не знал, кто такие евреи, просто улыбался и часто моргал длинными черными ресницами.
