На секунду резец замер – и решительно вывел последний штрих.
И тогда я
Больше я ничего не разобрал: в глазах у меня потемнело, и сердце дыбом встало в груди. А мгновение спустя я
– Голем! Боже правый, да ведь это он –
Завязалась потасовка; у Врисландера хотели силой отнять фигурку, но он вырвался и насмешливо крикнул:
– Да бросьте! Все равно у меня ничего не вышло!
Он метнулся к окну, распахнул его и выбросил деревянную голову на мостовую.
Сознание угасло. Я завяз в глубоком мраке, пронизанном только мерцающими нитями золота. Когда же спустя долгое, как мне показалось, время я пришел в себя, ясно услышал, как обтесанная деревяшка гулко стукнулась оземь.
– Вы спали так крепко, что мы еле вас добудились, – упрекнул меня Иешуа Прокоп. – Пунш весь уже выпит – не обессудьте.
Жгучая боль от недавно услышанного снова захлестнула меня. Я хотел крикнуть им в самые лица, что книга Иббур мне не приснилась, что могу вынуть ее из шкатулки в ящике стола и показать. Но мысли не сформировались в слова, да и зачем: так или иначе, они бы не смогли пробиться сквозь ропот моих гостей, уже толпившихся у входной двери.
Цвах силой накинул на меня пальто и сказал с улыбкой:
– Отправляйтесь-ка с нами к Лойсичеку, мастер Пернат! Вам не помешает развеяться!
Как заводная игрушка, я спустился на пару с Цвахом по лестнице.
Сырая вонь тумана, проникавшая с улицы в дом, чувствовалась все сильней и сильней. Иешуа Прокоп и Врисландер забежали чуть вперед, и слышно было, как они обмениваются у ворот репликами.
– Аккурат на водосток грянулась…
– Куда же она, черт подери, пропала?
Мы вышли на улицу; я увидел, как Прокоп нагнулся и ищет деревянную голову.
– Буду очень рад, если эта дурацкая поделка с концами сгинет, – проворчал угрюмый Врисландер. Он прислонился к стене; его лицо то ярко освещалось, то пропадало во мраке: он силился зажечь спичкой свою миниатюрную курительную трубочку.
Прокоп раздраженно отмахнулся и нагнулся еще ниже.
– Тише! Разве вы не слышите?
Мы сгрудились близ него. Он молча показал на решетку водостока и, напрягши слух, приложил к уху ладонь. С минуту мы простояли неподвижно.
И ничего не уловили.
– Да в чем дело? – не выдержал наконец старый Цвах. Но Прокоп с силой схватил его за руку. Одно мгновение мне показалось, будто внизу в железную доску – еле-еле слышно – скребутся чьи-то пальцы. Но не успел я толком обдумать саму возможность явления, как все уже стихло. Только в груди у меня, точно эхо, отдавался этот звук, и я вдруг понял, что перепуган не на шутку.
Впрочем, когда с улицы донеслись людские шаги, испуг отхлынул.
– Пойдемте. На кой мы тут стоим? – бросил Врисландер.
Мы зашагали вдоль ряда домов. Прокоп без энтузиазма плелся за нами.
– Клянусь: там, внизу, кто-то очень жутко кричал, – тихо произнес он.
Мы не удостоили его ответа, ибо оцепенели от страха.
Перебежками, то и дело нервно глядя через плечо, мы добрались под окна кабачка с алыми шторками. «КЛУБ ЛОЙСИЧЕК: СЕГОДНИ БОЛЬШОЙ ВЕЧЕР МУЗИКИ», гласила корявая, с ошибками, надпись на фанерной вывеске. Еще ту фанеру украшали фотоснимки каких-то притворно смущенных барышень в крайне скудных одеждах.
Не успел Цвах тронуть ручку двери, как ему открыли изнутри. На пороге нас встретил с низким поклоном карлик с прилизанными черными волосами, без воротника, с зеленым галстуком на голой шее и в жилетке, у которой вместо пуговиц были свиные зубы.
– Вот это публика! Почтеннейшая публика! – вскричал он. – Пан Шафранек, играйте скорее туш! – Звонкая команда пронеслась через всю залу, полную гостей.
В ответ – какофония; как если бы по клавишам рояля пробежала упитанная крыса.
– Да – вот это гости так гости! Это я понимаю – публика! – твердил все время низкий крепыш, помогая нам снять пальто. – Ага, да, сегодня тут – сливки общества, высший свет! – торжествующе бросил он в удивленное лицо Врисландера. На небольшой эстраде, от парадного помещения кабачка отделенной двумя ступеньками и перилами, и впрямь можно было наблюдать каких-то двух молодых людей благородного вида во фраках.
Клубы едкого табачного дыма парили над столами. Длинные дубовые скамьи у стен занимала сомнительная публика. Тут тебе и неухоженные продажные девки, чьи взбухшие груди еле-еле прикрывали пестрые платки, а на ногах у иных и вовсе обувки не было; и при них же – сутенеры в синих солдатских фуражках, курящие папиросы; и какие-то совсем уж неузнаваемые торговцы грехом и низостью – вполне возможно, опиоманы. Редко где можно было заметить какую-нибудь мелкую сошку: прыщавую физиономию щеголя-приказчика в клетчатых брюках или бездельника-официанта с наглыми глазенками.
