– Ну, давайте-ка поговорим за юриста доктора Гилберта и его Эшелон… хотя что там рассказывать? Жил-был такой юрист Гилберт: рожа вся рябая да ножки короткие, что у твоей таксы, – бубнил Цвах. – Еще будучи юнцом, он ничего не желал знать в жизни, кроме науки. Все свое время он отдавал этой науке, подрывая последние душевные силы. На деньги, с величайшим трудом заработанные частными уроками, приходилось ему, горемыке, содержать хворую матушку. Как выглядят душистые луга, зеленые поляны и лесистые холмы, он знал, полагаю, только из книг. А сколько солнечного света проникает на мрачные улицы Праги – не мне вам говорить… Экзамен на присуждение степени доктора он выдержал с отличием, иначе и быть не могло. Ну а потом он стал известным юристом. Настолько известным, что все – и судьи, и старые адвокаты – приходили к нему за советом, когда чего-нибудь не знали. Сам он жил, будто нищенствующий: в утлой мансарде, окном выходившей на Тын[19]. Так шел год за годом, репутация доктора как общепризнанного мужа науки стала притчей во языцех. Никто не догадывался и не предполагал, что такой мужчина, как он, способен еще и на нежные чувства, тем паче что волос его давно поседел и буква закона казалась единственной его истинной страстью. Но нет же – и в таком замкнутом сердце, оказалось, могло разгореться пылкое влечение к женщине! В тот день, когда доктор Гилберт достиг высшей цели, о какой на студенческой скамье мог лишь мечтать… в день, когда его величество император австрийский пожаловал ему звание «ректор магнифик» в университете… да, в тот день вдруг распространился слух, будто доктор Гилберт обручился с молоденькой, очаровательной девушкой из бедной, но аристократической семьи!
– Ну дела, – наигранно воскликнул Врисландер; уж он-то точно эту историю слушал не в первый и, боюсь, даже не во второй раз.
– Да… с тех пор наступили для старика счастливые деньки. Детей у него, правда, не было, но свою молодку-жену он носил на руках. Ему-то доставляло величайшую радость исполнять каждое желание, какое только ему удавалось прочесть в ее глазах… Но в пример многим другим он, обретя счастье, не забывал про своих несчастных ближних. «Господь осуществил мою заветную мечту, – сказал он как-то, – и привнес в мое житье то, о чем я с детства грезил, как заблудший моряк о свете маяка. Он даровал мне прекрасную спутницу жизни – и теперь хочется мне, чтобы отблеск этого счастья озарял и других… это, конечно, в моих скромных силах». Поэтому-то он и принял активное участие в устроении будущего одного бедного студента, заботился о нем, словно о собственном сыне. Наверняка думал, горемыка: «Мне бы в его годы такую помощь, каким бы счастливым я вырос!» Но, уж так на этом свете водится, благими намерениями нередко вымощена дорожка в ад. Не каждый поймет, где семя благое, а где – дурное. Доброе дело доктора Гилберта принесло ему горе: молодая супруга воспылала вскоре тайной любовью к студенту, и жестокой судьбе было угодно, чтобы Гилберт, вернувшись однажды домой с букетом роз для своей возлюбленной именинницы, застал ее в объятиях того, кого все время осыпал благодеяниями. Говорят, что голубой василек может навсегда утратить свой цвет, если в землю, из которой он растет, попадет молния, – так и душа доктора навек выцвела в тот день, когда вдребезги разбилось все его счастье. Еще в тот же вечер он, не знавший ни в чем неумеренности, просидел до утра здесь и напился до потери сознания. «Лойсичек» стал для него приютом до скончания дней. Летом он спал на груде щебня у какой-нибудь стройки, зимой же – тут, на лавках.
– Неужто это не сказалось на его репутации? – спросил я.
– Звания профессора и доктора прав его не лишили. Ни у кого не хватало решимости ставить в укор ему, еще недавно столь известному ученому, его неприличное поведение. И так получилось, что мало-помалу вокруг него собрались все подонки еврейского квартала, и под его руководством образовалось то самобытное формирование, которое и до сих пор еще носит название «Эшелон».
– Ах, вот оно что, – протянул я.
– Афанасий, не перебивайте!.. Так вот, богатые юридические познания доктора стали оплотом для всех тех, за кем неусыпно следовала полиция. Когда только что выпущенный из тюрьмы арестант умирал с голоду, доктор Гилберт высылал его голым в центр города, и властям не оставалось иного, кроме как дать неимущему одежду и накормить. Или, скажем, бесприютную проститутку выдворяли из города – так стараниями доктора ее выдавали замуж за первого попавшегося оборванца, приписанного к определенному округу, и тем самым организовывали право жительства. Сотни таких решений знал доктор Гилберт, и по отношению к ним полиция всегда была бессильна. Все, что «зарабатывали» эти отщепенцы, добросовестно, до последнего гроша шло в общую кассу, откуда и черпались необходимые для общего пропитания Эшелона средства. Ни разу никто не посмел чего-нибудь утаить. Может, такая-то стальная дисциплина и объясняет название…
– А может, их многочисленность, – добавил Врисландер.
