– Это верно замечено. – Цвах кивнул. – Ежегодно первого декабря, в день, когда явило свой уродливый лик горе, подкосившее доктора Гилберта, «Лойсичек» закрывал свои двери для всех рядовых посетителей, и в этом зале проходила мрачно-торжественная церемония. Нищие попрошайки и бродяжки, карманники, сутенеры и продажные девки, картежники и уличные кидалы, пьяницы и старьевщики – вся эта братия сходилась сюда, и благоговейная тишина, как на мессе, воцарялась под сводами злачного заведения. Доктор Гилберт стоял всегда там, где сейчас сидят музыканты, как раз под портретом его величества императора, и негромко, словно исповедуясь перед сбродом, заводил печальную песнь о жизни: про то, как успехами в науке заявил о себе, как заполучил докторскую степень и как впоследствии удостоился почетного звания ректора… Но ведь наступал и черед рассказывать о том, как с огромным букетом он вбежал в комнату своей молодой жены, чтобы поздравить ее с днем рождения, а также с другим не менее счастливым днем, когда он пришел к ней свататься и она стала его нареченной невестой… и тут голос старика всякий раз срывался. В рыданиях склонялся он над столом – и нередко какая-нибудь шлюха стыдливо и осторожно, лишь бы никто не заметил, совала ему между пальцев полуувядший цветок… Никто, конечно, слез не проливал: плаксивость людям с улицы неведома. Но все они стояли, потупившись, не смея его прервать… Ну а одним утром доктора Гилберта нашли на скамейке на набережной Мольдау[20] – там-то он и замерз насмерть. Я и сейчас еще хорошо помню, как его хоронили. Эшелон из кожи лез вон, лишь бы устроить все как можно более торжественно… Впереди при полном параде шествовал студенческий попечитель, сжимая в руках алую подушку со златой цепью, а сразу за ним и катафалком – весь Эшелон, как сомкнутый строй, грязные босяки в лохмотьях и тряпках… Немало нашлось таких, кто продал все и обмотался грязной газетой: так воздали они ему последние почести…
…На могиле его, на городском кладбище, стоит белый камень. На нем высечены три фигуры: распятый Спаситель и два разбойника на крестах, по левую и правую руку от него. Неизвестно, кто заплатил за это изваяние; поговаривают, его поставила бывшая молодая жена Гилберта. Ученый оставил после себя завещание, по которому каждый член Эшелона ежедневно имеет право получить в «Лойсичеке» бесплатную тарелку похлебки. Потому-то и прикованы здесь ложки к цепочкам, а эти углубления в столах – не что иное, как тарелки. Ровно в полдень в залу входит официантка и из огромной жестяной помпы разливает по ним похлебку. Ежели кто-то из едоков не может доказать свою принадлежность Эшелону, она через ту же помпу заливает подачку обратно. Ловко придумано, правда же? Приоритет изобретения по праву принадлежит «Лойсичеку». С этих вот столов и началось шествие благотворительной помпы по богадельням, сиротским приютам и ночлежным домам всего мира…
В кнайпе вдруг поднялся шум, выведший меня из летаргии. Последние слова Цваха еще звучали в моем сознании. Я еще увидел, как он руками имитировал движения помпы, а потом окружающие картины и образы замелькали перед глазами с такой быстротой, с такой невероятной выразительностью, что я показался себе колесиком живого часового механизма.
Какой-то люд заполонил зал до краев. Наверху, на эстраде – десяток мужчин в черных фраках: белые манжеты, блестящие кольца, драгунская форма с аксельбантами ротмистра. В этом столпотворении мелькнула дамская шляпка с пестрыми перьями страуса в ней.
Сквозь перекладины балюстрады выглядывало застывшее лицо Лойзы. Я понял, что он едва держится на ногах. Был тут и Яромир: невозмутимо смотрел в потолок, упершись в стену, словно его прижала чья-то невидимая рука.
Плясуны вдруг замерли посреди танца: наверное, крик хозяина их испугал. Музыка играла дальше, но тихо, как будто неуверенно. Она
На пороге стоит полицейский комиссар в униформе. Он растопыривает широко руки, чтобы никого не выпустить. За ним маячит фигура шуцмана из уголовного отдела.
– Так здесь все-таки танцуют? Несмотря на запрет? Я закрываю это змеиное гнездо! Вы, хозяин, пойдете со мной. Остальные – марш на выход! – Это не рекомендация, а самый настоящий приказ. Упитанный хозяин молчит, но злорадная гримаса не сходит с его лица. Оно все больше становится похожим на застывшую маску.
Испуганно квакнул аккордеон.
Арфа тоже дала петуха.
Лица гостей разом обернулись в профиль: все недоуменно воззрились на эстраду.
