– Я поставлю ширмы, чтобы вам никто не мешал, – пробасил наш коренастый протеже – и впрямь приволок откуда-то ширмы, расписанные фигурками миниатюрных китайских акробатов. Он выстроил их вокруг углового стола, занятого нами.
Резкие звуки арфы заставили смолкнуть шум голосов. На мгновение в зале воцарилась поистине мертвая тишина, будто все присутствующие одновременно затаили дыхание. До жути ясно слышалось лишь одно: как жестяные газовые рожки, шипя, выдувают какое-то двумерное, лишенное глубины и объема пламя, распадающееся на пляшущие огоньки в форме сердечек. Вскоре музыка снова нахлынула на это шипение и поглотила его.
Из табачного дыма прямо навстречу мне вдруг прянули две странные фигуры, доселе невидимые. Первым – старик с волнистой седой бородой библейского пророка, в черной шелковой ермолке, прикрывающей лысину почтенного иудея-главы семейства; следом за ним – полная, одутловатая дама с большим аккордеоном при себе. Взор старика отличался неприятной поволокой: слезящиеся голубоватые глазенки слепо таращились куда-то под потолок, губы беззвучно шевелились, костлявые пальцы дико скребли арфовые струны – точно так же ястреб когтями мог полосовать плоть. Фигуру дамы туго облегало засаленное темное платье, на шее болталось огромное распятие, на запястьях позвякивали браслетики из стекляруса – своим видом она буквально воплощала ханжескую буржуазную мораль.
Музыкальные инструменты этих двоих разразились страшным гомоном – но мелодия, очень скоро растратив свой звериный запал, перешла в вялый фоновый аккомпанемент.
Старик несколько раз куснул воздух и широко разинул рот, да так, что можно было перечесть черные пни зубов. Из его груди медленно вырывался дикий бас, сопровождаемый странными словами с сильным иудейским акцентом:
– Во-о-от сверкнет звезда ночна-а-ая, кра-а-асная да голуба-а-ая…
–
– С кра-асной сахарной зве-ездо-о-ой в дом беда-а-а придет нам, о-о-ой…
–
– Ротбарт, Грюнбарт нам пеку-у-ут – нас несча-а-астья, братцы, жду-у-ут…
Пары пустились в пляс.
– Это песенка про
– Отлично! Браво! Хватай! Лови, гоп! – крикнул арфисту с эстрады стройный молодой человек во фраке и с моноклем в глазу. Он полез рукой в карман жилетки и бросил на сцену серебряную монету, но куда метил – не попал: подачка сверкнула поверх голов танцующих и вдруг пропала. Босяк, чье лицо показалось мне очень знакомым – уж не тот ли самый, что во время ливня ошивался в подворотне близ Харузека? – выпростал руку из-под передника своей партнерши, где все время тискал ее, и схватил монету на лету, даже не выбившись из танцевального ритма. Ни один мускул не дрогнул на лице плута – и только на лицах у ближайшей к нему танцующей парочки расцвели понимающие усмешки.
– Экий ловкач! Видать, из Эшелона, – с улыбкой заметил Цвах.
– Мастер Пернат, думаю, никогда не слыхал про Эшелон, – тут же ввернул Врисландер и тайком от меня подмигнул Цваху. Я сразу понял: они так со мной обходятся, потому что и впрямь считают немножечко чокнутым. Их сегодняшние разговоры в комнатке наверху – не пустой треп. Цвах должен травить мне байки, чтобы отвлечь от невеселых дум; матерь божья, только бы он не смотрел на меня так сочувственно и жалостливо! И без того уже – ком в горле, кровь к ушам прилила. Если бы он знал, как мне в тягость вся эта жалость!
Первые фразы, которыми кукольник начал рассказ, прошли мимо моего сознания – при этом я чувствовал, будто медленно истекаю кровью. Какая-то ледяная оцепенелость все сильнее охватывала меня – совсем как когда я деревянной марионеткой лежал на коленях Врисландера. Вот и теперь меня, точно безжизненную куклу, заворачивали в байку старика, в пожелтевшие от времени страницы, выдранные с мясом из какой-нибудь назидательной хрестоматии и заполненные мертвыми, не способными увлечь словесами.
