Я не помню, чтобы он когда-либо суетился или жаловался на нехватку времени. Посреди любого хаоса он был островом безмятежного спокойствия. У него всегда находилось несколько минут поговорить на ходу или даже зайти выпить по стаканчику. Из всех питейных заведений города он предпочитал кабачок «Шу флёри», тесный, грязноватый, торгующий только местным вином невысокого качества. Может, потому, что знакомым из городских верхов, впустую отнимающим у него больше всего времени, в голову бы не пришло искать там профессора Декарта. Он брал бутылку вина, потом другую и сидел там до глубокой ночи один или со старыми друзьями, не обращая внимания на адский шум. Наверное, отсюда пошли слухи, что в последние годы он пристрастился к спиртному. Я свидетельствую, пил он не больше, чем любой другой житель нашего туманного и ветреного края, славного не столько вином, сколько крепкими напитками. Хотя, пожалуй, и не меньше…
Все в Ла-Рошели его знали, многие любили. Однако и врагов у него хватало, особенно в первый год. В своей борьбе за гибнущие городские памятники он мало считался с расстановкой сил в муниципалитете и префектуре и спокойно перешагивал через чиновничью иерархию. Что ему были муниципальные склоки после парижских политических баталий восьмидесятых годов! Он смотрел на все это, примерно как Атлант на муравьиную возню. Но если «муравьи» посягали на то, что было ему дорого и важно, – ни перед кем не оставался в долгу. Напрасно было ждать от кавалера ордена Почетного легиона и бывшего профессора Коллеж де Франс утонченной язвительности. Он действовал не шпагой, а дубинкой.
Однажды помощник префекта департамента за взятку выдал землеотвод в центре города под строительство доходного дома. Площадка не пустовала, там стояла старая, не действующая водонапорная башня начала восемнадцатого века. Чиновник объявил, что она ветхая, и дал разрешение на снос. Общество, возглавляемое профессором Декартом, потребовало независимой экспертизы. Чиновник согласился, однако в ту же ночь башня рухнула. Можно было сколько угодно подозревать нечистое, доказательства найти не удалось: обломки убрали за два дня и сразу начали рыть котлован. Когда после этого помощник префекта, как ни в чем не бывало, предложил профессору Декарту совместно проинспектировать состояние портовой церкви шестнадцатого века, он публично ответил: «Вести с вами общие дела – все равно что чистить зубы щеткой сифилитика».
В лицее Колиньи его метко прозвали Старый Фриц21, а потом вслед за лицеистами так его стал называть весь город.
Как я уже говорил, сначала весь его облик, речь, манеры вызывали у меня обморочный ужас. В лицее моментально стало известно, что я его племянник, и на меня упал отсвет его грозной славы: когда я попадался на глаза старшеклассникам, они мерили меня взглядами и задумчиво, как будто даже сострадательно, роняли: «М-да…» Потом я заподозрил, что они просто удивлялись моей заурядности по сравнению с дядей. Я был весьма посредственным учеником. Математика мне еще давалась, но в латинской грамматике я тонул, как теленок в Пуатевенских болотах, а по сочинениям был третьим с конца.
Однажды я испортил латинский диктант, потому что, стоило мне отвернуться, сосед по парте незаметно вытер мое перо смазанной маслом промокашкой. Учитель увидел огромную кляксу и сказал, что снизит мне оценку на несколько баллов, я начал спорить, потому что именно к этому диктанту готовился очень серьезно и чувствовал, что написал хорошо. Прозвенел звонок. Мы покинули класс, но и в коридоре я продолжал бурлить от негодования. Наш латинист был человеком незлым и покладистым, однако и ему это надоело. Он повысил голос: «Мишель Декарт, вы забываетесь. За препирательство с педагогом и непростительную дерзость я оставляю вас на два часа после уроков». По закону досадных совпадений именно в это мгновение мимо нас по коридору шел профессор Декарт. Я зажмурился от стыда за то, что нашу фамилию только что упомянули здесь в таком неприятном контексте. Удаляющегося постукивания его трости я не услышал, в панике открыл глаза – и увидел, что он стоит рядом со мной. Без улыбки, но и без суровости глядя на меня, он сказал: «Ничего. Бывает».
Он повернулся и пошел, не говоря больше ни слова. Мне стало немного легче. После уроков я томился в пустом классе (совершенно пустом, без книги, без тетрадки, без клочка газеты или карандаша – смысл наказания заключался в том, чтобы оставить «преступника» в полном бездействии), а когда школьный надзиратель меня выпустил, оказалось, что в коридоре, уже в пальто и со шляпой в руке, меня ждет профессор Декарт. Мы вместе пошли домой, точнее, он проводил меня на улицу Монкальм. Сам он жил в апартаментах недалеко от лицея.
