К концу 1880-х годов над его головой снова сгустились тучи. За книгу, анализирующую еще непродолжительную историю Третьей Республики, с провокационным названием «Республика реванша», он в одночасье лишился своей популярности. Реваншизм был почти официальным знаменем этого режима, и желание поквитаться с Германией за унизительное поражение во франко-прусской войне и потерю Эльзаса и Лотарингии объединяло, кажется, всю тогдашнюю Францию. Профессор Декарт не зря уделил столько времени попыткам разобраться, что представляет собой современная Европа, как она пришла к нынешнему состоянию, какие открытые и тайные силы направляют главных игроков на ее сцене, что может произойти завтра и послезавтра. Он снова поехал в Германию, но на этот раз не ограничился Гейдельбергом, а спланировал путешествие так, чтобы увидеть все крупные города и пообщаться с очень разными людьми. Он пришел к выводу, что реваншизм не обуздать и войны, видимо, не избежать, но если допустить войну в ближайшие годы, она закончится катастрофой для Франции. А поскольку слова у профессора Декарта никогда не расходились с делом, он ринулся в политику (даже самым беспристрастным в то время не удавалось устоять), примкнул к левому крылу Республиканского союза и начал бороться против реваншизма, милитаризма и шовинизма. И для немалой части общества, представленной, к сожалению, и в научных кругах, стал выглядеть предателем национальных интересов! В то время, когда Франция носила на руках генерала Буланже, обещавшего «маленькую победоносную войну» с Германией, а ультрашовинистическая «Лига патриотов» каждый день принимала по сотне новых членов, профессор Декарт повторял слова Спинозы о том, что «мир есть добродетель, порожденная душевной мощью», и открыто говорил, что французская нация поражена опасной болезнью – утратой чувства реальности. Пока Франция так явно отстает от Германии, война не то, к чему надо стремиться даже ради возвращения Эльзаса и Лотарингии, а то, чего любой ценой необходимо избежать.
Этого ему не простили. В «Фигаро» появилась карикатура на него под названием «Миротворец по сходной цене», намекающая на то, что гонорар за свои выступления он получает из Берлина (Фредерик подал на газету в суд и выиграл, но ему это не помогло). Студенты писали доносы (некоторые – искренне) о том, что в его лекциях отсутствует патриотическое чувство, и просили освободить себя от их обязательного посещения. А хуже всего было то, что в печати опять замелькали слова «прусский шпион». Вождь «Лиги патриотов» Поль Дерулед объявил сбор подписей под петицией президенту с требованием «выгнать проклятых бошей из опруссаченного Коллеж де Франс». Разумеется, в списке «явных и тайных пруссаков» первым стояло имя профессора Декарта.
Он долго игнорировал насмешки, клевету и даже угрозы. Пережил крушение заговора Буланже и роспуск «Лиги патриотов», устоял перед газетной травлей, удержался в Коллеже, потому что другая часть студентов, не та, что писала на него доносы, отправила в газеты открытое письмо к ректору в защиту профессора Декарта и еще нескольких гонимых преподавателей. В этом письме они были названы гордостью французской нации. В старости, когда дядя рассказывал об этом, его голос начинал дрожать. Ему случалось защищать многих людей в своей жизни, но он не привык, чтобы вступались за него самого. Чувство, что он не один, и особенно поддержка молодежи стоили дорогого. Однако прошел год, два, и наступил миг, когда он понял – его борьба закончена. Не только молодость, средний возраст тоже был позади. На новые исследования не хватало времени, политика поглощала почти все его силы, а результаты были ничтожны. Когда Фредерик решил, что сделал все зависящее от него, он ушел из Коллеж де Франс и опять, как в далеком 1858 году, предоставил себя в распоряжение министерства просвещения.
Желание почтенного профессора стать школьным учителем было сочтено немного странным, но удовлетворено. Ему дали назначение в Ла-Рошель, и он опять стал преподавать французскую историю в лицее имени адмирала Колиньи.
…Пора мне вывести на сцену и рассказчика – себя самого. С этого момента я буду обращаться уже не к проекциям своей памяти, не к своим воспоминаниям об его воспоминаниях, а главным образом к тому, что я сам видел и слышал.
Летом 1891-го пятидесятивосьмилетний профессор Декарт возвратился в свой родной город.
Когда он окончательно поселился в Ла-Рошели, мне было четырнадцать. Первое впечатление он оставил не самое приятное. Казался человеком желчным, брюзгливым, смотрел на все вокруг с отвращением и твердил, что жизнь, конечно, огромная клоака, но ему осталось недолго мучиться, сюда он приехал умирать. Мои родители относились к нему с ангельским терпением – хорошо понимали, что он устал и тяжело переживает новый крах своей карьеры.
