По семейной традиции я учился в лицее Колиньи. Профессор Декарт преподавал только у старшеклассников, мне оставался еще год, но я заранее его недолюбливал и боялся. Дома я кричал в запальчивости: «Если он будет преподавать у нас историю, я убегу на первый попавшийся корабль, устроюсь юнгой, уплыву на Антильские острова!» – «Дай ему время, – говорил отец. – Через каких-нибудь полгода и ты, и твои друзья-бездельники будете ходить за ним хвостом и выпрашивать дополнительное задание на дом!» Если бы отец сообщил, что дядя Фред выставит свою кандидатуру на ближайших президентских выборах, я и то поверил бы охотнее, но… через полгода все было именно так, как он предсказал! Мы подружились после первого же сблизившего нас случая и были верны этой дружбе долгих пятнадцать лет, до самой его смерти.
Прошла влажная и ветреная ла-рошельская осень, наступила зима, а вместо того, чтобы готовиться к худшему, Фредерик подтянулся, помолодел, во всем его облике и поведении появилась новая для него раскованность и легкость. Это хорошо видно по его поздним книгам. Так смело, свободно они написаны, не верится, что у них тот же самый автор, что и у неподъемной «Истории Реформации» (при всем уважении к своему ученому дядюшке, дочитать ее до конца я так и не сумел!).
В Ла-Рошели он закончил (по его словам, даже не закончил, а заново переписал) начатую еще во Фрайбурге «Историю моих заблуждений». Она вышла небольшим тиражом, и ее мало кто заметил, потому что она была совершенно не похожа на все, что профессор Декарт писал до сих пор. Он и не хотел широкой огласки и внимания.
К этой книге лучше всего подходит эпитет «странная». Она – нечто вроде дневника, охватывающего начало 1860х – первую половину 1870-х. Такая форма – стилизация, дневников он никогда в жизни не вел и избрал этот жанр только потому, что он лучше всего помогал донести его размышления о пережитых исторических событиях, о современниках, о написанных в то время книгах, о научных идеях. Самое удивительное там – отступления, касающиеся личных переживаний, написанные в форме вставных новелл. Их довольно много, и они очень откровенны, конечно, до известного предела. Но все-таки дело даже не в самих признаниях, а в контрасте между сдержанностью и простотой языка и содержанием, оставляющим впечатление присутствия на патологоанатомическом сеансе. Так, он безжалостно анатомирует, к примеру, мысли, терзавшие его с начала войны между Францией и Германией, и рассказывает несколько историй о том, как он чувствовал себя чужим среди своих и там, и там (причем маленькая новелла «Близ Дижона» – единственный текст из его обширного наследия, где хотя бы немного говорится об его участии в войне). О чем бы он ни писал, нигде нет даже малейшей попытки приукрасить свои намерения, найти в поступках исключительно лестную для себя подоплеку. Если он видит в своих мотивах трусость, слабость, конформизм – так и говорит, не приписывая себе задним числом никакой мудрости и благородства. И позы в этом тоже нет. О своих научных и человеческих ошибках, о выводах из пережитого он пишет сухо и беспристрастно, как ученый. Современники закрывали эту книгу с недоумением – настолько она была не в духе своего века. Это безжалостное, горькое и очень честное исследование собственной души только в наше время было оценено по достоинству.
После этого произведения, словно подведя черту под прошлым, Фредерик Декарт взялся за книгу о родном городе, которую обдумывал уже тоже очень давно.
«Неофициальная история Ла-Рошели» стала его шедевром. В ней в полной мере проявился его талант реконструировать прошлую жизнь людей, вскрывать их образ мыслей, мотивы их поступков. Книга читается взахлеб, но ее простота обманчива: лежащие на поверхности увлекательные, почти детективные сюжеты тянут за собой для умного читателя другие, скрытые слои смысла. И вы погружаетесь вслед за автором все глубже и глубже, но так и не достигаете дна – оно лишь заманчиво мерцает для вас сквозь толщу прозрачной воды. Из многих маленьких деталей складывается цельная картина жизни Ла-Рошели на протяжении нескольких веков. Хотите, посмотрите на нее с высоты птичьего полета, хотите, наведите лупу на какое-нибудь отдельное событие, оба плана в книге существуют абсолютно равноправно. А ее язык! Профессора Декарта всегда считали хорошим стилистом, и все же никогда и ничего он еще не писал так, как «Неофициальную историю». Излишние сдержанность и сухость, свойственные его ранним книгам, здесь сменились ясным, живым, сочным языком. Впервые появился на этих страницах и его немного макабрический юмор, который всегда был присущ ему в жизни, но раньше не находил места в творчестве.
