«Неофициальная история» написана с любовью. Читаешь ее – и отпадают все сомнения в том, что профессор Декарт на самом деле был потомком всех этих гугенотов, монархомахов20, знаменитых и безымянных поэтов, солдат и служителей Бога, которые превратили в крепость узкую полоску земли на побережье Бискайского залива, чтобы сражаться здесь за свою веру и свободу. О собственной гордости за «малую родину» ученый сказал в полный голос и не побоялся показаться смешным. Самое же главное – он не побоялся написать
О Ла-Рошели он знал абсолютно все. Новый мэр Гастон Монтань, между прочим, старый школьный приятель профессора Декарта, то и дело просил его поработать гидом для важных гостей города. Фредерик сначала сомневался в этой затее и говорил своему высоко взлетевшему однокашнику, что хромой гид – это такой же нонсенс, как безголосый адвокат или мечтательный биржевой маклер. Дело было не в том, что ему мешало увечье – оно, конечно, мешало, но себя он щадить не привык. Фредерика больше беспокоило, как его будут воспринимать в этом качестве «важные гости», и он заранее раздражался при мысли, что на него станут смотреть с жалостью. Но однажды все-таки согласился попробовать, и результатом остался доволен. В сущности, эта профессия подходила ему как нельзя лучше. Он понимал, что слишком академичная манера здесь не нужна, и рассказывал историю города, не очень сдерживая эмоции и не пряча свой суховатый юмор. Вместе с окружающим его ореолом научной славы, огромной эрудицией и талантом занимательно рассказывать о чем угодно все это придавало его облику весьма обаятельную эксцентричность, которая действовала на гостей города так же гипнотически, как и на лицеистов. За первые же пять минут слушатели совершенно забывали об его ноге. К концу экскурсии они, испытав всю гамму переживаний, возвращались на площадь перед Ратушей с затуманенными от восторга глазами, наповал сраженные ла-рошельской морской, гугенотской, мушкетерской, революционной и бог знает какой еще романтикой.
Помимо этого профессор Декарт был бессменным председателем городского исторического общества. При обществе он создал благотворительный фонд охраны памятников местной старины и для начала перевел в него весь гонорар за первое издание своей «Неофициальной истории». Очарованные его экскурсиями по Ла-Рошели чиновники, промышленники, депутаты, иностранцы тоже несли щедрые пожертвования в этот фонд, и в результате удавалось реставрировать кое-что из достопримечательностей «не первой величины», тех, на которые государство ничего не выделяло. Фредерик считал, что практически вся Ла-Рошель – город-памятник. Он платил из фонда жалованье двум молодым людям, вчерашним студентам университета Пуатье, архитектору Бартелеми и историку искусства Адану и уж их эксплуатировал нещадно, как себя самого (впрочем, они были так же, как и он, фанатично преданы городу). Порой до позднего вечера с фонарями, рулетками и блокнотами они втроем бродили по старым кварталам, осматривали портовые и припортовые руины, делали неофициальную экспертизу, заносили данные о здании на карточку и решали, что подлежит немедленному восстановлению, что может подождать, а что и вовсе не спасти. Почти весь город, «до последней собачьей будки», как говорил профессор Декарт, был в его знаменитой картотеке!
Жизнь он вел невероятно деятельную – удивляюсь, как он везде успевал. Правда, фондом сам не управлял, поставил директора-распорядителя, но и остального хватило бы на троих. В первой половине дня он вел уроки в лицее, во второй – переписывал памятники Ла-Рошели, а по воскресеньям был занят церковными обязанностями – из-за недостатка энергичных людей в нашей маленькой реформатской общине согласился стать членом совета церковных старшин при часовне Реколетт. Его статьи по-прежнему выходили в парижских научных журналах. Раз в месяц он делал обстоятельный доклад на заседаниях исторического общества. Два раза в неделю по вечерам у него работал секретарь – в основном разбирал почту и отвечал на многочисленные письма. Диктовать свои научные работы секретарю дядя не любил, предпочитал сам обдумывать и шлифовать каждую фразу, но вот избавлению от эпистолярной повинности очень радовался.
