– Что касается отношений взрослых людей, в результате которых появляются дети, – продолжал он, – боюсь, я не готов это обсуждать, пока тебе не исполнится хотя бы шестнадцать. Если к этому времени у тебя останутся вопросы, обещаю, что отвечу на них искренне. Обо всем остальном можешь меня спрашивать, но сначала я тоже хочу кое-что узнать. Думаю, до сих пор ты не жалел о том, что ты британец, родился в Лондоне, учишься в хорошей частной школе, играешь с другими британскими мальчиками. Так? – Я кивнул. – Теперь ты знаешь, что все могло быть иначе, и ты родился бы в Париже, твоим родным языком был бы французский, ты учился бы в государственном лицее, потому что у нас во Франции государственные школы ценятся выше частных, и вряд ли умел бы хорошо играть в крикет. Тебя соблазнила бы такая судьба, если б ты мог выбирать?
Я энергично ответил: «Нет!» – и даже добавил: «Вот еще – быть французом!», хотя мысль показалась мне занятной, и я решил обдумать ее на досуге.
– В чем тогда ты меня упрекаешь? Ты узнал о моем существовании, тебе досадно, и свою вину я не отрицаю, но сейчас мы имеем то, что имеем, изменить это нельзя. Я думаю, лучше нам с тобой просто поговорить обо всем, что приходит в голову, понять, где болит, и с этим разобраться. Когда между нами не останется неясного, мы пойдем дальше по жизни разными дорогами, как шли до сих пор, – если, конечно, именно этого ты хочешь. Задавай свои вопросы. А потом я буду задавать свои.
– А вам зачем? – изумился я.
– Мне интересно, кому я умудрился дать жизнь, представь себе. Я не смогу просто так тебя забыть, если ты сейчас все разузнаешь и исчезнешь. Искать тебя и навязываться не стану, обещаю. Но мне будет грустно. Мы, ученые, не любим неразгаданных загадок.
– Никогда я вас не прощу, и завтра мы уедем домой! – вскочил я, догадываясь, что меня почти обвели вокруг пальца. – Пойдем, вы обещали маме, что доведете меня до отеля.
– Как скажешь, – улыбнулся уже полностью овладевший собой профессор Декарт.
Разумеется, мы не уехали. Рано утром мама позвонила ему в апартаменты Дюкло и сказала, что я хочу еще раз встретиться. Профессор Декарт был в этот день занят на выпускных экзаменах в лицее. Он назначил встречу в два часа дня в кондитерской, но я пришел раньше и перехватил его прямо у ворот. Старинное здание лицея Колиньи выглядело куда представительнее, чем моя собственная школа. Профессор Декарт не успел переодеться и был в красивой темно-синей форме с серебряными пуговицами и нашивками. Казалось, передо мной стоит совершенно другой человек, не тот, с которым я познакомился вчера. Ничего от сельского джентльмена, весь облик четкий, собранный, спина прямая, лицо строгое. Даже голос звучал по-другому. Я уже понял, что он не так-то прост, и не был сильно удивлен.
– Позволь, я сменю одежду, – сказал он. – Два года преподаю в лицее, и до сих пор неловко расхаживать в этом мундире по городу. Моя квартира совсем рядом. Потом мы можем прогуляться. Я покажу тебе, если хочешь, наши башни, маяк, старый порт.
– А вам не тяжело ходить? – я покосился на его ногу.
– Привык за двадцать лет. Но до порта, конечно, возьмем экипаж. Согласен?
Я был согласен. Прогулка по Ла-Рошели меня привлекала, я успел заметить, что это очень красивый город, но еще не имел возможности его хорошенько рассмотреть. Однако еще интереснее мне было увидеть жилище господина Декарта. Наверное, я воображал, что смогу тогда понять, кто же он такой – умный, спокойный, доброжелательный человек, каким показался мне, или безответственный тип, слишком легко идущий по жизни, как думал о нем мой названый отец Джордж Мюррей.
Мне пришлось разочароваться. Его небольшие комнаты выглядели аскетично и безлико. Ни картин, ни фарфора, ни памятных вещиц на каминной доске, а впрочем, камина там тоже не было. Пока он переодевался в спальне, я заглянул в кабинет – единственное сколько-нибудь просторное помещение. Большую часть его занимал огромный шкаф с каталожными ящиками, как в библиотеке, и письменный стол, где в строгом порядке лежали бумаги. У окна стоял еще один стол с пишущей машинкой. Одну из стен занимали книжные полки. Маленькая гостиная, наоборот, была совсем пустая и напоминала номер в недорогом отеле – правда, в отеле, которым правит заботливая хозяйка, а помогает ей добросовестная горничная. Окна сияли чистотой, белые занавески были безупречны. На диване, аккуратно застеленном голубым покрывалом, лежала английская книга неизвестного мне автора. Но только я собрался взглянуть на переплет, как он вышел из третьей комнаты, одетый так же, как вчера, правда, на этот раз захватил шляпу.
