Отныне Фредди стал проводить в Ла-Рошели каждое лето. Он жил на улице Монкальм, куда на это время переселялся и профессор Декарт. Господин Мюррей дал на это согласие при одном, но железном условии: никогда, ни при каких обстоятельствах профессор Декарт не должен был для встречи с сыном приезжать в Лондон. В Ла-Рошели – ради бога. В Париже – ну, так и быть. Но не в Англии и тем более не в Лондоне, где бы они рисковали на каждом шагу встретить знакомых. Марцеле требование мужа тоже показалось разумным. Дядя Фред не возражал – каникул в обществе сына ему хватало с лихвой.
Профессор, признайтесь, вы ведь не ждали мелодрамы? Ее не будет. Редкие и недолгие встречи отца и сына, свойство человеческой, а тем более детской памяти забывать тех, кто не мелькает все время перед глазами, неизжитая ревность Джорджа Мюррея, с которой он так и не смог справиться, были причинами сложных отношений двух Фредериков. Профессор Декарт был превосходным учителем и умел справляться с толпой сорванцов, но с Фредди он имел мало успеха. До конца он так и не осознал, что у него есть сын, и относился к нему как к еще одному племяннику – искренне любил, по мере сил заботился, был добрым и понимающим другом, однако настоящей ответственности избегал. Он слишком хорошо понимал, что не имеет никаких прав на сына, и вел себя так, чтобы не вызвать у него напрасных надежд. Но когда Фредди понял, что отца вполне устраивает все как есть и он не собирается за него бороться, то почувствовал себя обманутым и брошенным. Так что периоды взаимной приязни у них то и дело сменялись отчуждением. Довольно долго они даже не знали, как друг друга называть, и перескакивали с «ты» на «вы» и обратно. И если кузен уже следующим летом позволил называть себя «Фредди», то первое «отец» сорвалось у него с языка только лет в четырнадцать. С моими родителями он освоился не в пример быстрее и чуть ли не в первый вечер стал звать их «дядя Макс» и «тетя Клеми».
Больше всего их отношения напоминали плавание Одиссея между Сциллой и Харибдой. Нельзя было открыто назвать Фредди сыном, потому что это могло повредить мальчику, навлечь на него презрение окружающих. Однако нельзя было и прятать его от всей Ла-Рошели, Фредди первый бы этого не простил. Конечно, «тайна» профессора Декарта стала известна в городе очень скоро. Он всегда был фигурой заметной и уязвимой для людской молвы, и о нем вволю посудачили. Но как ни удивительно, приоткрывшаяся завеса над его личной жизнью даже добавила ему баллов в глазах горожан. Роман с красивой и знатной женщиной, родившийся ребенок, мелодраматическое знакомство сына с отцом через двенадцать лет – все это вызывало любопытство и сочувствие. Он стал выглядеть не настолько не от мира сего, как раньше, прозвище «Великий инквизитор» было забыто, теперь его уже не так боялись, но уважать ничуть не перестали, и, пожалуй, в отношении к нему появилось больше теплоты.
Только Фредди всегда судил его очень строго и не прощал ни одного промаха. Кузену, конечно, было нелегко. Две силы тянули его в разные стороны: он очень хотел быть британцем, хотел быть Мюрреем, но понимал, что никогда уже не сможет чувствовать себя в этой семье так же свободно, как до рокового майского дня 1893 года. Он примерял к себе другую судьбу и порой думал о переезде к настоящему отцу. Тогда хотя бы не придется больше лгать! Профессор Декарт на эмоциональные, нетерпеливые и порой истеричные письма сына неизменно отвечал, что будет рад, если они станут жить одной семьей, но призывал пока не спешить. Говорить о чем-то будет возможно, только если эта идея найдет понимание у матери Фредди и у Джорджа Мюррея. Фредди жаждал действия, он был бы, наверное, удовлетворен, только если бы профессор Декарт явился к Мюрреям в опереточном черном плаще и потребовал немедленно отдать ему сына. А вместо этого отец предлагал ему какой-то жиденький кисель учительских наставлений!
В тот год, когда Фредди исполнилось пятнадцать, мучения его достигли апогея. Отношения с Джорджем Мюрреем становились все хуже, а мать баловала его все сильнее, стараясь возместить сыну своей любовью и заботой недостаток отцовской любви. И мальчик в какой-то момент, как говорится, «потерял берега». После одной особенно ужасной ссоры доведенные до отчаяния Мюрреи согласились списаться с профессором Декартом и обсудить усыновление.
