Он был лишен снобизма. После заседания в мэрии (о ремонте той или иной городской достопримечательности) или в департаментском совете религий (по вопросу, скажем, жалованья учителю воскресной школы) мог пойти обедать с двумя унылыми репортерами городской газеты, которых все сторонились, а он их жалел, подбрасывал им новости и даже учил их ремеслу! Его неукротимый научный и общественный темперамент был притчей во языцех для всего города, а его политические и религиозные взгляды ставили в тупик и реформатов, и католиков, и либералов, и консерваторов. Я уже упомянул, что в Париже в 1880е годы он примыкал к левым республиканцам и разделял взгляды основателя и первого вождя этой партии Леона Гамбетты. Партия потом неуклонно откатывалась вправо, а он оставался на месте. Для нашей провинции эти взгляды считались слишком радикальными, несмотря на то, что выходцем из той же партии в те годы был президент Карно25. Во времена дела Дрейфуса профессор Декарт был страстным дрейфусаром. В прошлом и сам жертва судебной предвзятости, он твердо верил в невиновность Дрейфуса и сумел перетянуть на эту сторону немало людей, хотя поначалу нажил множество врагов и едва не был уволен из лицея.
Как общественный деятель он отличался редкой последовательностью и смелостью. Злые языки утверждали: легко не бояться, если вам нечего терять. Научные заслуги при любом повороте судьбы уже неоспоримы, главные книги написаны, лишиться службы в шестьдесят пять лет уже не страшно, семьи, за которую можно волноваться, не было и нет. А я бы заметил, что объяснение «нечего терять» к нему применимо, но совсем не в том смысле, который вкладывали злые языки.
Настало время наконец это сказать. У профессора Декарта была странная судьба, прожитая не совсем так, как он вначале собирался. Он говорил (и писал в «Истории моих заблуждений»), что никогда не хотел для себя обычной жизни, боялся ее, потому что лет с пятнадцати, а то и раньше, чувствовал в себе что-то такое, что необходимо было сберечь, выносить в тишине и одиночестве, вырастить, посвящая этому всего себя без остатка, и только потом отдать миру. Его отец в минуту откровенности рассказал сыну о своих юношеских мечтах, от которых пришлось отказаться ради семьи, и впечатлительный подросток сделал для себя выводы. Его страх перед жизнью был страхом живого зерна перед жерновами.
Фредерик остро чувствовал ограниченность своих сил и времени, особенно после череды ранних смертей в его семье, и понимал, что его хватит только на что-то одно. Поэтому выбрал для себя «Касталию» (да, не удивляйтесь, я читал Гессе26) и разреженный воздух университетской науки. Но желание необыкновенной судьбы неожиданно отбросило его от социальной «нормы» на противоположный полюс, и ему выпала настоящая мужская биография – многие ли из его современников-историков могут похвастаться подобной? Воевал, был тяжело ранен, искалечен, видел Париж, потопленный в крови в майские дни 1871 года, испытал клевету, тюрьму, суд и многолетнее изгнание. Пережил по-настоящему страшный роман, который едва не стоил ему рассудка. Падал с верхней ступени карьерной лестницы и все начинал сначала, и снова падал, и снова начинал.
Если б только об этом заранее догадывался тихий книжный мальчик из Ла-Рошели! Как знать, не предпочел бы он вовремя жениться, завести детей и прослужить полвека в лицее преподавателем истории или французской литературы, пописывая на досуге заметки о местных древностях? В «Истории…» он ведь говорит и об этом, в том самом куске, который я цитировал, когда писал об его мыслях накануне расторжения помолвки с госпожой фон Гарденберг. Но в какой-то момент он окончательно отбросил сожаления, принял свою судьбу и ко времени дела Дрейфуса закалился настолько, что ему действительно было уже безразлично, кто и что о нем думает.
По-настоящему сильно ранило его только настороженное отношение реформатской общины. Из членов церковного совета его, в конце концов, попросили уйти. Консистории не нравился его явный антиклерикализм. Профессор Декарт выступал если не за отделение церкви от государства, то, во всяком случае, за невмешательство любой из церквей в политику и в образование, и прямо говорил, что религия – личное дело каждого, а вопрос «что вы исповедуете?» должен считаться интимным и в обществе не задаваться. Замечу, говорил это человек, который не пропускал ни одного воскресного богослужения в часовне Реколетт и каждый день читал дома Библию!
