Они условились встретиться вчетвером на нейтральной территории. Не в Англии и не в Ла-Рошели. Выбрали не помню уж какой городок в Бельгии. Профессор Декарт был готов хоть завтра официально признать себя отцом Фредди и, если надо, увезти его с собой. Хотя подписывать документы они на этой встрече не собирались, он даже захватил выписку со своего банковского счета на случай, если Мюрреи воображают, что он беден как церковная мышь и не сможет дать сыну образование. Он заранее поставил в известность брата и его жену, что откажется от апартаментов и поселится с Фредди на улице Монкальм. Оставшиеся школьные годы Фредди провел бы в лицее Колиньи, а потом его ждали бы либо Политехническая школа в Париже, либо Академия изящных искусств, смотря что в нем бы перетянуло – способности к точным наукам или страсть к живописи.
Намерения у него были серьезнее некуда. Но Мюррей противопоставил ему один-единственный довод. Процедура перехода ребенка от одного отца к другому поставила бы в ужасное положение его мать. От нее потребовалась бы подпись под унизительным признанием. И, выслушав профессора Декарта, Мюррей тихо произнес: «Суд Соломона». – «Как вы сказали?» – не расслышал дядя Фред. Мюррей презрительно усмехнулся и пояснил: «Вам, Декарт, всегда было на нее наплевать. Да только я не позволю провести ее через этот позор, а потом разлучить с сыном. Лучше я еще немного потерплю в своем доме этого бешеного зверька, хотя, Бог свидетель, удовольствия мне это не доставляет. Пока он учится в школе, все останется как есть. А потом делайте с ним что хотите, он тянется к вам, потому что вы одного поля ягоды».
И профессор Декарт согласился с его доводами и отступил. Что ему еще оставалось делать? Но Фредди пришел в ярость, он топал ногами и кричал, что вот теперь отец от него отказался, струсил, нашел удобный повод ничего не менять в своей жизни и все его слова были ложью и лицемерием… Дядя вернулся из Бельгии в таком состоянии, что мать испугалась за его жизнь и силой перевезла его на улицу Монкальм. Он слег с сердечным приступом, но, как только немного полегчало, тут же переселился обратно в апартаменты и опять вернулся в лицей.
Фредди долго ему не писал и вдруг приехал на пасхальные каникулы, когда его совсем не ждали, – пристыженный, непривычно тихий. Профессор Декарт его, конечно, простил. Они договорились ничего не предпринимать до окончания школы, но снова обсудить это, если Фредди захочет учиться в каком-нибудь французском университете. Ну а когда он станет совершеннолетним, то сможет сам выбрать, под какой фамилией, в какой семье и в какой стране вступить в самостоятельную жизнь.
Вы уже догадываетесь, что он выбрал. Он остался в Англии, поступил в Королевскую академию искусств, у него быстро появились связи в высшем обществе и первые заказчики, так что менять имя было уже поздно. Фредди Мюррей уверенно ступил на свою дорогу, и эта дорога повела его в другую сторону – от каникул в Ла-Рошели, от зова крови, который он, несмотря ни на что, испытывал, от нас и от отца, который все понимал и ни за что его не осуждал.
Эти двое, как неоднократно отмечалось, были очень похожи внешне – такими стойкими оказались гены Картенов. (Замечу, что мой собственный внук Жан, названный в честь Иоганна Картена, поражает меня сходством со своим прапрадедом, от которого его отделяет больше века.) Было у них и внутреннее сходство, и оно при близком знакомстве с обоими очень чувствовалось. А вот во внешних проявлениях они были абсолютно разными людьми.
Фредерик-старший вел аскетическую жизнь и не тяготился ею. Он не любил лишних вещей, уют для него равнялся чистоте и порядку, и апартаменты его в этом смысле вполне устраивали. Даже собственных книг у него было относительно немного – общественную библиотеку он находил удобнее для работы, чем домашний кабинет. Одежды было еще меньше. В Ла-Рошели он не покупал и не заказывал себе ничего нового и донашивал костюмы, оставшиеся с парижских времен. Впрочем, с годами его фигура мало менялась, а одежду он носил аккуратно, отдавал в починку и чистку регулярно и поэтому оборванцем не выглядел.
