Я уже рассказывал, что он перевел в фонд охраны городских памятников старины весь гонорар за первое, очень успешное издание «Неофициальной истории Ла-Рошели». Вообще, в отношении денег он был не скуп, но по-кальвинистски бережлив, и после этого поступка кто-то при мне довольно бестактно стал расспрашивать его о побудительных причинах такой щедрости. К моему огромному изумлению, он ответил почти без иронии: «Господь устроил так, что я родился в этом городе. Всю жизнь я искал случая как-то выразить, что все понимаю и благодарен, и вот дождался». Чуть ли не первый раз на моей памяти он в обычном разговоре упомянул имя Бога. И был еще второй раз, когда в Ла-Рошель приехал известный протестантский философ и теолог из Германии. Дядя уговорил меня пойти вместе с ним на лекцию, хотя мне совершенно не улыбалось полтора часа сидеть в душном зале и слушать рассуждения о мало интересных мне предметах на плохом французском языке. Профессор Декарт внимательно слушал, задавал много вопросов, помогал лектору с переводом в особо трудных местах. А потом мы шли домой, и он долго молчал, только, подходя к воротам, вдруг сказал: «Никогда бы я не смог стать теологом, философом религии. Это для меня слишком сложно. Я просто знаю, что Христос меня спас, и это навсегда». Видимо, религиозность нужна была ему для баланса – она заполняла нишу смирения, так мало свойственного его личности.
А теперь представьте Фредерика-младшего – блестящего лондонского денди, лучшего студента Королевской академии живописи, скульптуры и архитектуры. Его детские и подростковые эмоциональные «качели» в какой-то степени остались с ним навсегда. Он был быстрым, нервным, порывистым человеком, пил очень много кофе и всю жизнь страдал бессонницей, вспыхивал как порох по любому поводу – только боязнь выпасть из своего общественного круга и не пройти в более высокий заставляла его обуздывать себя. Рядом со своим отцом он напоминал ртутный шарик, бегущий параллельно течению глубокой, могучей, неторопливой реки по собственному извилистому руслу.
Фредди Мюррей начинал как живописец, однако быстро сделал выбор между этим неизвестно что сулящим путем и накатанной дорогой способного архитектора. Он действительно был талантлив – наверное, это даже не случайность, если вспомнить, что его дед с материнской стороны тоже был архитектором. Кузен рано добился известности и умело распорядился внезапно свалившимися связями и деньгами. Но мой портрет Фредди получается однобоким – к этому я добавлю, что он был необыкновенно обаятелен, легок на подъем и заразительно остроумен. Всюду, где он появлялся, немедленно возникало поле высокого эмоционального и интеллектуального напряжения. Всем знаком утомительный тип любимцев общества, которые не терпят конкуренции, и, пока они блистают остроумием и эрудицией, другим приходится служить тусклым фоном, на котором звезды лучше видны. Фредди был редчайшим представителем совсем другой породы. В его присутствии, казалось, даже лампочки вспыхивают ярче. Люди рядом с ним немедленно встряхивались, подтягивались, начинали двигаться легче и изящнее, говорить умно и интересно. Даже в обычные бытовые разговоры он вносил игру ума. В гостиной и за столом возникал обмен мыслями и впечатлениями – неглубокий, но живой, изобилующий тонкими замечаниями и парадоксами. Моя мать, вечно погруженная в повседневные заботы, и то принималась философствовать, а всегда серьезный отец – шутить, и Фредди громче всех смеялся его шуткам.
В ранней молодости у Фредди был роман с художницей-француженкой Камиллой Дюкре. Кузен тогда часто пересекал Ла-Манш, подолгу жил в Париже и даже познакомил с отцом свою невесту, рассказав ей перед этим правду о своем происхождении. Камилла была умна и прелестна, профессор Декарт очень одобрял этот выбор. Однако потом Фредди внезапно расстался с мадемуазель Дюкре и женился на англичанке, девушке из знатной семьи. Фредерик-старший принимал сына таким, как есть, хоть порой делал над собой усилия. Фредерик-младший глубоко уважал своего отца. В том, что им трудно было стать по-настоящему родными, виноват был не недостаток доброй воли. Просто в их отношениях тон задавало свойственное обоим упрямство, а оно здесь было плохим помощником.
И все же, несмотря на обиды и недоразумения, этим двоим было друг с другом интересно. Чего стоит даже их переписка – кузен показывал мне письма отца, которые всю жизнь бережно хранил. С некоторых я снял копии.
«Дорогой мой мальчик, – писал профессор Декарт своему уже взрослому сыну-архитектору, – когда-то ты говорил, что читаешь мои письма со словарем. А теперь пришла моя очередь листать учебник архитектуры, который ты забыл здесь в прошлый приезд. Я пожалел о каждом уроке математики, который в свое время прогулял или пробездельничал в лицее, но с помощью Максимилиана кое-как разобрался. И, насколько я понимаю, твоя идея спроектировать этот мост на опорах, поставленных именно под таким углом, по-настоящему новая и очень перспективная…»
