Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Кузина Флоранс, дочь тети Шарлотты, стала мадам Лоран Клодель. Я окончил лицей, успешно сдал экзамен на бакалавра и больше учиться не захотел. Родители огорчились, дядя Фред – тем более. Он захотел сделать мне подарок и оплатить поездку в Германию на полгода, чтобы я повидался с родными, попутешествовал, как он сам когда-то в юности, «проветрил голову» и понял, чем хочу заниматься в дальнейшем. Но я отказался от этого щедрого предложения. Видимо, я уже слишком далеко ушел и от Картенов, и от Германии – для меня, наполовину француза, почти не знающего немецкого языка, эта страна была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время и деньги на поиски, которые заведомо не окончились бы ничем. Я искал занятие практическое и желательно не очень сложное. Тогда дядя через своих многочисленных знакомых нашел мне место в типографии: я должен был вести учет заказов и заниматься претензиями клиентов. Через год я стал старшим клерком, потом – помощником управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные обязанности и наконец – блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечера, принадлежащие только мне, и никому другому… Я не был лентяем (с нашим воспитанием лентяем вырасти трудно!), работал добросовестно, и патрон был доволен мной. Но я просто не мог вообразить, что заставляет людей пропадать на судоверфи даже в воскресенье, как отец, или после ежедневных уроков в лицее потом еще править статьи и председательствовать на собрании исторического общества, как дядя Фред. Мой отец и его старший брат мало походили друг на друга, но оба любили свое дело, и не просто любили, а относились к нему со страстной одержимостью. Я же оказался начисто лишен этих качеств.
Я познакомился с Мари-Луизой Леблан, семнадцатилетней девушкой, только что вышедшей из монастырского пансиона, племянницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то заглянула к нему вместе со своей замужней сестрой. Я не был, конечно, таким ловеласом, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя Фред иногда жаловался: «И в кого он такой? Это у него не от меня и не от матери»), но и я еще не увлекался ни одной девушкой дольше пары месяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися темными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ней сходство со статуей Мадонны в католической церкви Спасителя недалеко от моей типографии и стал заходить туда под любым удобным предлогом. Однажды ко мне подошел кюре. «Сын мой, похвально, что вы здесь, – сказал он, добродушно улыбаясь, – но могу я узнать, что об этом думают ваши родители?»
Не стану загружать свой рассказ не нужными вам подробностями о том, как нам с Мари-Луизой впервые удалось обменяться парой слов наедине, как я проводил ее до дома, как мы проговорили целый час и я понял, что нашел девушку, предназначенную мне судьбой, и больше никого искать не буду. Мне приятно это вспомнить, но ведь я пишу не о себе. Через две недели я пришел к Лебланам просить руки Мари-Луизы. Господин Леблан был инспектором католического и очень консервативного коллежа Сент-Круа. Молодой человек из реформатской семьи, да еще и племянник профессора Декарта, не имел там никаких шансов.
Мне отказали твердо, хотя и вежливо. Мари-Луиза через силу улыбалась, чтобы меня ободрить, но в душе была готова к тому, что больше мы с ней не увидимся. Я спросил, можно ли надеяться, что мсье Леблан когда-нибудь переменит свое решение. Он ответил: «Подавать напрасные надежды – не в моих правилах. Лично к вам я не питаю антипатии: вы, несмотря на молодость, твердо стоите на ногах, неглупы, серьезны. Однако есть недостаток, в котором вы не виноваты, но для меня он сводит на нет все ваши достоинства. Я категорически не желаю породниться с вашей семьей. Попробуйте сами догадаться почему».
