Маленький тощий юноша с шапкой красных волос и стриженой бородой стоял в ошеломлении. Он выронил свой плащ и наступил на него, не замечая этого. Он ещё не вполне отошёл от встречи с Одином, а тут его ждали новые потрясения.
– Так значит, это не враки? – выдохнул он, разглядывая Сигурда. Потом протянул руку и дотронулся до него кончиками пальцев. Хёгни засмеялся.
– Шлёпни его по щекам, а то ещё с ума сойдёт от восторга.
– Этому уже сходить не с чего, – заметила Труди, зачёрпывая ковшом молоко из чана.
– Я хочу сказать, все эти песни… – пояснил новичок. Сигурд глянул на него с не меньшим любопытством.
– Споёшь нам как-нибудь? Интересно послушать, что про нас сочинили.
– Не помню, – виновато сказал красноволосый, – у меня память дырявая.
– Как ты думаешь, сколько там могло пройти времени? – спросил Хёгни у Брюн. Та пожала плечами.
– Откуда мне знать? Лет восемьсот, наверное, может, тысяча.
– Имя-то своё хоть не забыл? – съязвила Труди.
– Не-а, – смущённо протянул юноша. – Я Бьёрн. А ещё меня называют Лунатиком.
– К тебе это идёт, – не выдержала Брюн. Бьёрн опустил глаза, от застенчивости разглядывая носки собственных сапог, но ему слишком хотелось посмотреть на Сигурда, и он совладал с волнением.
– Слушай, – сказал он, быстро заглянув в глаза Сигурду, – можно, я буду чистить тебе меч?
– Наши мечи не нужно чистить, – снисходительно объяснил Сигурд. И, увидев, что Бьёрн готов расстроиться, поспешно прибавил: – Но ты можешь застёгивать мне перевязь.
Признаться, Один мне понравился. Классный оказался старикан, и никакого особенного недопонимания между поколениями. Хёгни всё-таки был дуралей; психика у него была как у десятилетнего – он вздумал демонстрировать мне свой меч, отрубил им верхушку ёлки и натрусил мне за шиворот снега и колких иголок. И хорошо ещё, что верхушка упала рядом со мной, а не прямиком мне по голове.
– Хёгни, ты знаешь, что иногда мне хочется тебя треснуть? – заметил Сигурд. Он уже успел рассказать мне историю своей гибели, примирения с Хёгни и многое другое. То и дело слово брал Один, вмешиваясь в рассказ и дополняя его. Я слушал их, боясь пропустить хоть слово, и довольно скоро почувствовал, что коченею от холода.
Увидев, что я дрожу, Сигурд сбросил плащ и укутал им меня. Ему, похоже, было всё равно, что в плаще, что без плаща; а вот я мгновенно согрелся, как по волшебству. Но всё-таки я спросил:
– А ты?
– А мне ничего, – ответил Сигурд, – сейчас же луна светит.
– Тебе что, тепло от луны? – изумился я. В голове замелькали какие-то обрывочные сведения из трудов Мелетинского, кажется, насчёт лунарного мифа.
– Конечно. При луне нам лучше всего.
– В Асгарде не бывает ни дня, ни ночи, – сказал Один, – но здесь мы принадлежим лунному свету. Иногда нам приходится прилетать и днём, как тогда, когда мы отбивали атаку великанов в Англии, но это не очень приятно.
– Великанов в Англии? – у меня захватило дыхание, и я проглотил колючий ком морозного воздуха. – А на что это было похоже?
– Похвастаться особенно нечем, – уклончиво отозвался Один. Хёгни пояснил:
– Не любит он про это рассказывать, ведь тогда Сигурда так убили, что мы думали, это конец. Да и Мёд Поэзии потеряли…
– Если хочешь, расскажи сам, – почему-то в голосе Одина послышалась усталость. – Я никому не запрещаю.
Я уже чувствую праведное негодование читателя. Встретившись с богом, скажет читатель, можно было выяснить и более существенные вопросы, чем обстоятельства легендарной битвы, имевшей место шестьсот лет назад. Всякому известно, что нельзя не обсудить с гостем из иного мира, к тому же из столь возвышенного, проблему смены цивилизаций, противоречия христианской этики, необратимость исторического процесса и истребление тюленей. Тем не менее я не говорил с Одином обо всём этом. Примите как есть: никаких особых откровений ни Один, ни его дружина мне не поведали. О современных войнах он отозвался вскользь, сказав, что эта мерзость не стоит разговора, да я и не настаивал. Я понимал его. Даже если бы современные люди верили в Вальгаллу, брать туда того, кого разорвало на куски от одного нажатия кнопки, просто потому, что кнопку успел нажать кто-то другой… Несолидно как-то. Да и врага в наше время зачастую никто не видит в лицо. Палят, куда указали пальцем, и хорошо если пальцем, а не по телефону. Как определить, кто тут храбрый? Умер ли он бесстрашно, или же его просто испепелило прежде, чем он успел обгадиться? Не станешь ведь это обсуждать с Одином, его и так всё это огорчает.
Я и без того уже раз успел рассердить его, когда спросил, почему он не прикроет свой злополучный глаз. Всё-таки зрелище было не для слабонервных, особенно если вы сидите в полуметре от него. Я увидел, как улыбка сползает с лица Одина, словно на него набежала туча.
– С чего это я должен его закрывать? – довольно резко спросил он.
– Ну… – замялся я. – Неужели тебе нравится ходить с такой… особой приметой на лице?
