К облегчению Гудрун, её просьба не встретила сопротивления. Атли взял только золотые браслеты и ожерелья фризов, раз уж до клада ему добраться было не суждено; к нарядам он был равнодушен и позволил ей забрать узлы с одеждой братьев. Он стал довольно безразличным по отношению к ней, после того, как его ближайшая задача была выполнена. Виновники гибели Брюн были мертвы, а больше ему пока ничего не требовалось.
Костёр чадил палёной шерстяной тканью, и у Гудрун слезились глаза. Стоя у костра с распущенными волосами, она вдруг осознала значение того, что сделал Атли. Проклятый гунн рассчитал меру мщения в соответствии со степенью виновности каждого. Хёгни всего лишь воткнул меч под лопатку Сигурда, и то по принуждению – и Атли обошёлся с ним снисходительно. Но Гуннару, сломавшему жизнь его сестре, вначале бесчестным браком, а потом заговором против Сигурда, пощады быть не могло. Атли мало было замучить его насмерть – он добился того, что Гуннар умер трусом.
– Вот оно что, – прошептала Гудрун. Озарение её было ясным, как солнечный свет. Вот оно что, повторила она. В этот миг перемена в ней, зревшая медленно и неотчётливо, совершилась окончательно и бесповоротно. Горе сделало её злее и умнее, чем когда-либо. От прогоревшего костра удалялась не та Мышка, которая когда-то любовалась на солнце сквозь стакан из янтарного стекла. Теперь она была тенью, молчаливой, бесцветной и опасной.
Она больше не полагалась на отца; нет, она будет действовать сама и поступит с Атли так, что мало не покажется. Первое, что она сделала на следующий день – заприметила, где растёт белена, набрала семян и истолкла их в порошок. Зелье она хранила у себя в шарфе, которым подпоясывалась. Собрав всё свое терпение, она выжидала. Ей много раз предоставлялся удобный случай, но слишком раннее начало могло всё испортить. Нужно было полностью усыпить бдительность князя. Гудрун в детстве слышала, как кто-то говорил, что месть – это такое блюдо, которое подаётся холодным. И чтобы охладить кипевшие в ней горечь и отчаяние, она нашла выход – притвориться, будто Атли удалось её сломить. Она почти перестала с ним разговаривать, а если и обращалась к нему, то заискивающим тоном, часто моргая; она часами просиживала у остывших кострищ, раскачиваясь и ковыряя пальцем в золе – эти внешние проявления хандры оказались полезными и для неё самой, они помогали ей сбросить напряжение. Она нарочно держала перед лицом тлеющий войлок, чтобы глаза были красными. Теперь, когда она впала в столь жалкое состояние, Атли относился к ней как к неодушевлённому предмету – чему-то вроде подушки или треножника для котла. Это её вполне устраивало.
Месяц спустя она решилась. Тёртую белену она подмешала няньке в похлёбку. Эффект был даже сильнее, чем рассчитывала Гудрун. Забрызганную слюной, истошно визжащую няньку с трудом удерживали трое самых крепких воинов. Её пришлось связать и уложить в другом шатре. Гудрун рыдала, прижимая к себе двойняшек.
– Я больше не дам своих детей этой припадочной! – кричала она. – Буду сидеть с ними сама!
Так малыши оказались в палатке Гудрун. Она не возражала против того, что белобрысую Аслауг взяла на своё попечение Эльфрида – ей самой племянница была лишь помехой. Лёжа в одной постели с детьми, она раздумывала, как двигаться дальше. Всё нужно было сделать очень быстро, пока Атли не вмешался и не нашёл другую няньку. А если и на вторую рабыню найдут припадки, это будет слишком подозрительно.
Фригг неслышно соскользнула с постели и оглянулась. Один крепко спал, разметавшись на кровати, укрытый одеялом по пояс. Одеяло – разумеется, руками самой Фригг – было расшито картинами его собственных подвигов, но он никогда особенно не замечал этого, к немалой её досаде. Во сне, когда его не терзали заботы, он выглядел моложе. Фригг с нежностью провела рукой по его буйным волосам.
– Причёсывается раз в полтораста лет, – пробормотала она. Затем взяла в руки маленькое зеркальце, подышала на него и начертила пальцем на замутнённой поверхности несколько знаков. То, что она увидела в зеркальце, не слишком понравилось ей.
– Пора вмешаться, в конце концов, – она положила зеркальце на лавку и потянулась за своей накидкой. – Сама она не справится.
Застёгивая броши, Фригг подумала, что неплохо бы принять меры, чтобы Один не проснулся до её возвращения. Кто знает, как отнесётся он к её затее? Она порылась в своей корзинке для рукоделия и вытащила пряслице с вырезанными на нём сонными рунами. Затем уколола руку веретеном и уронила золотые капли крови на надпись. Руны вспыхнули неярким светом. Фригг улыбнулась и сунула пряслице под подушку Одину.
– Отдыхай, милый, – шепнула она, игриво оттянув край одеяла и пощекотав его воинские украшения. – Некоторые дела лучше предоставить женщинам.
