– Что? – не веря своим ушам, робко переспросила Валентина, однако Надежда уже взяла с ее колен старенькую сумку – турецкую, ей сто лет в обед будет, «позолота» на замках давно облезла, ручка изолентой обмотана, – бесцеремонно открыла ее, брезгливо покопалась там и вытащила двумя пальчиками паспорт. Подала Руслану, который уже вкрадчиво бормотал что-то в трубку мобильника, и Валентина услышала:
– Записывай серию и номер. XVII-ТН, номер 567879, Абдрашитова Валентина Алексеевна. Ну, приветик, пока.
Он сунул трубку в карман, передал паспорт Надежде, та вложила его в сумку, снова поставила ее на колени хозяйки, – и только тут до Валентины наконец доехало:
– Как? Что происходит? Зачем мне билет? Поезд через сорок минут, значит, мы не успеем даже поговорить!
– Поговорить? – со скучающим выражением лица взглянула на нее Надежда. – О чем говорить? Ах да, о моей квартире. О правах ваших детей на нее. Да ну, бросьте. Какие могут быть права? К тому же Алим не раз публично выражал сомнение в том, что это его дети. Он вас, собственно, и бросил в свое время из-за того, что надоело кормить чужих сыновей.
Все это было такой несусветной чушью, звучало так глупо и неожиданно, что Валентина только и смогла пробормотать:
– Что?! – но ответа не получила, потому что автомобиль остановился.
Руслан вышел, открыл дверцу, подал руку Надежде, потом, обежав «Мерседес» с другой стороны, – Валентине.
Она машинально выбралась наружу, совершенно не в силах осмыслить происходящее. В памяти, подобно световым ударам стробоскопа, вспыхивала картинка: вот она подходит к окну своей пятой палаты в роддоме с Никиткой на руках – младенчиков только что принесли кормить, – а под окошком топчутся Алим с Сашкой. Отец привел сына поглядеть на новенького младшего братишку. Тогда была весна, но слякотная, студеная. Когда Сашка увидел маленький тугой сверточек с чернявой головой (Никита вообще очень похож на Алима, родился с такими же пронзительными черными глазами и густыми черными волосиками), у него ноги разъехались, и он свалился в лужу. Заревел – Валентина не слышала его плача, но она видела открытый в крике рот, зажмуренные глаза, и тут вдруг Никитка невесть с чего сморщился, раззявил свой крошечный беззубый ротишко и начал вякать, как бы жалея брата…
Они с Алимом тогда смотрели друг на друга, не зная, то ли им смеяться, то ли плакать самим, их разделяло двойное стекло, но никогда Валентина так остро не чувствовала, что они – одно целое, одна семья, что муж любит, бесконечно любит и ее, и мальчишек…
А тут вдруг – не его дети! Чужие сыновья! Как можно сказать такое? Как она посмела такое сказать?!
Ярость заставила ее осмелеть, она резко повернулась к Надежде, готовясь тоже выдать ей нечто издевательское, оскорбительное, – и наткнулась всем лицом на выброшенный вперед кулак Руслана.
– Ох, до чего же мне нравится эта песня!
Родион нервно дернулся и стукнулся головой о противовес большой лампы, нависшей над хирургическим столом, на котором, привязанная к особому, деревянному, крашенному в белый цвет и, судя по всему, самодельному корытцу-держателю, лежала красивая трехцветная кошечка и крепко спала, не ведая, что собравшиеся вокруг люди, разрезав ей животик, навсегда лишают ее надежды иметь потомство.
Дергался Родион, впрочем, не в порыве благородного негодования. Просто за последние пятнадцать минут песенка про Элис исполнялась по «Радио «Рандеву» уже в третий раз, и каждый раз хорошенькая пухленькая брюнетка, хозяйка спящей кошки Дуси, нервически вскрикивала:
– Ох, до чего же мне нравится эта песня!
И Родион от ее вопля каждый раз вздрагивал и ударялся головой о противовес большой лампы.
Одна только Ольга Михайловна не отвлекалась, работала, изредка бросала ассистенту:
– Ниточки. Скальпель. Вату… еще вату. Пенициллин… – И продолжала работать.
Следует уточнить, что Родион к этому времени избавился-таки от красотки Ники, вручив ее хозяевам, и униженно напросился присутствовать при операции. Ольга Михайловна позволила это с явной неохотой, но спасибо, что хоть позволила вообще! Правда, не удержалась от ехидства:
– В обморок при виде крови не рухнете? А то мужчины – известные слабаки на это дело.
– Ольга Михайловна, – обиженно уставился на нее Валерий Александрович, – ну разве я, скажем, слабак?!
– Вы не мужчина, вы мой коллега, – сухо ответила Ольга Михайловна и больше уже не отвлекалась от работы.
