— Ну так ведь я и говорю… Расселись мы, значит. А на столе, понятное дело, свеча стоит, да еще одна миска с блинком да кутьей — для деда, стало быть. Он ведь у нас под самый рождественский пост того… преставился… Вот оно как, значит… Ну, сидим мы, ужинаем, я кисель знай себе дую… Кружки четыре уже в себя влил — и еще у мамки прошу. А она мне: нету, мол, больше, видишь — опустел кувшин-то! А я-то знаю, что у нее в печке еще полная корчага стоит. И давай опять упрашивать: налей да налей! Она поначалу отмахивалась: хватит, мол, а то потом ночью пойдет беготня… А я все не унимаюсь — уж так киселя хочется…
— Да хорош уже про кисель, давай про что обещал! — зашикали на рассказчика.
Тот болезненно передернулся.
— Да имейте же терпение, честной народ! Я ведь самую суть и рассказываю!.. Зудел я, зудел — ну, мать и не выдержала. «Вот ведь липучка! — на меня говорит. — Ладно, коли уж по киселю так плачешь — полезай сам в печь да наливай. Только смотри у меня: расплескаешь хоть малость — уши пооборву!» А я и рад. Взял кружку — да к печи. Только корчага больно уж далеко стояла, в глубине. Пришлось мне в самое устье печное лезть. Вот забрался я туда — одни пятки торчат, а там жарко, внутри-то… Долез до корчаги, кружкой кисель зачерпнул. И тут дернуло меня обернуться: через плечо наружу ненароком глянул — да так и обмер. За столом — в аккурат там, где дедова миска, — старик какой-то сидит. Сам белый как лунь, а глазищи зеленым огнем горят. Гляжу, прямо на меня таращится! И молча мне пальцем грозит — а палец у него длинный-длинный и все больше вытягивается, того и гляди пяток моих коснется. Я как заору! Кружку выронил — и весь кисель, понятно, расплескал… Меня за ноги хватают, вытащить пытаются, а я не даюсь — лягаюсь. Думал, это дед к себе утащить меня хочет, в могилу то есть. Насилу они меня всем скопом из печи выволокли… Ох и задала мне тогда мать перцу! А старика как не бывало… Вот ведь оно как, — проговорил он, словно призадумавшись. — Я после того случая долго потом киселя в рот не брал. Как увижу — так сразу зеленые стариковы зенки мерещатся!
— Незачем было оглядываться, — злорадно хихикнув, сказал кто-то. — Известно ведь: чтобы увидеть того, кто явился с живыми отужинать, иному достаточно и через дверную щель глянуть, из сеней. А уж если из печного устья смотреть — тут каждому потустороннее откроется.
— Ну теперь-то я это и без тебя знаю. — Рассказчик поклонился.
— А вообще, — добавил еще кто-то рассудительным тоном, — перед Рождеством положено молча трапезничать, чтоб честь соблюдать да уважение, а то и не такое может приключиться…
— Вот и дед мой так же говорил.
— А чего ж ты его самого-то не позвал?
— Да не любит он…
Петруха стоял и слушал все эти разговоры разинув рот.
— Ну что, паря, нравится тебе с нами? — раздался рядом дребезжащий старческий голос.
Парнишка обернулся: подле него стоял, чуть заметно сгорбившись, бородатый старик весьма необычного вида. На голове у незнакомца красовался высокий шлем с роскошным резным гребнем и узорчатыми «ушами» по бокам. Петруха с восхищением отметил, что невиданная чудо-шапка, похоже, сработана полностью из дерева. Интересно, что за старик такой? Лицо хоть и не прячется под накладной личиной, как у других ряженых, зато сплошь вымазано чем-то темным и блестящим — будто его тоже из дерева вырезали да лаком покрыли. Длинная седая борода — курчавая, точно ворох стружек. А на плечах почему-то конские копыта — ни дать ни взять эполеты генеральские…
— Вообще-то, нравится, — ответил Петруха, с любопытством разглядывая старика. — Весело тут у вас. Только вот не пойму я, дедушка, откуда вы все? Ведь нездешние, я же вижу. Из Солоновки, что ль?
— Да отовсюду, — махнул рукой дед.
— Как это? — не понял Петруха.
— Да вот так и есть, — пожал копытами старик. — Сам-то я, стало быть, тутошний.
Петруха усмехнулся.
— А вот и врешь, дедуля. Я тутошних всех знаю.
Старик хмыкнул в бороду.
— Всех, говоришь? Ну что ж… Меня Кириллом Григорьевым кличут.
— Ты гляди-ка! — подивился Петруха. — Да ведь и я тоже Григорьев! Григорьев Петр.
— Верно, — кивнул дед. — А отец твой?
— Иван Кириллович…
— Вот то-то и оно.
Петруха недоуменно уставился на деда.
— В каком это смысле?
Старик вздохнул.
— Верно Ефимка сказал: туголобый ты, однако…
— Какой еще Ефимка? — Петруху начинало понемногу коробить. — Этот, что ли, который сетью себя опутал, точно сом взбесившийся?
Дед не ответил.
Петруха насупился: ему вдруг стало казаться, что его тут держат за дурака. Он молча развернулся и хотел было уйти, но тут взгляд его замер, а душу объял радостный трепет.
Толпа перед ним расступилась, и по образовавшемуся проходу легкой плывущей походкой шагала ему навстречу стройная, облаченная в изящную меховую шубку девушка. Маленькая, едва ему по плечо. Волосы упрятаны под белоснежную шапочку, но черные глаза, ресницы-хвоинки, брови-крылья не могли принадлежать никакой другой…
— Она! — с благоговением выдохнул Петруха и хотел было уже шагнуть девушке навстречу…
— Посторонись, паря, дай ей дорогу. — Кто-то схватил его за рукав и оттащил в сторону.
