—
Дверь распахнулась. Ангел возник на пороге. Секунда — и он вцепился в шею Невской ледяными пальцами. Молитвослов выпал из ее рук.
Проснувшиеся дети завопили.
— БЕГИТЕ! — успела выкрикнуть Аннушка, прежде чем каменные руки, сжимая горло, подняли ее в воздух.
Наконец она узрела истинное лицо подаренной статуи. На мертвенно-бледном лике зияли пустые глазницы, из которых по скулам стекала жидкость, похожая на смолу. На полу вокруг тяжелых пят образовалась черная лужа. Губы кривились в злой усмешке.
—
— Тетушка!
Андрей, схватив Машу за руку, помчался к выходу, но дверь не поддалась. Зато снаружи раздались стук и громкий голос:
— Анна! Аня, открой немедленно! Что там у вас происходит?!
В этот момент лицо существа исказила злоба. Оно стало несимметричным, ужасающим: черные глазницы поплыли вниз, переносица провалилась. Белые крылья окрасились алым…
—
—
Детям удалось повернуть ключ в замочной скважине, и Анна, теряя сознание, различила в ужасном вопле голос отца:
— АНЮТА!
Грянул выстрел. Пуля ударила в каменные одежды статуи и отскочила в стену. Демон, взвыв как от боли, отпустил Анну. Девушка рухнула на пол, с болезненным воплем приблизилась к крестникам и заслонила их собой. Скульптура, истекая чем-то черным, наступала на Димитрия Невского. Демон выбил из его руки кремниевый пистолет, вцепился каменными пальцами майору в глаза, намереваясь их выдавить.
В отчаянии Анна схватила с пола гниющую бесовскую «икону» и со всей силы ударила статую по согбенной спине, завершая молитву:
—
Статуя замерла. Зашаталась, пошла трещинами… И наконец взорвалась. Тяжелые обломки разлетелись в стороны, чудом не задев детей. Бесовская «икона» рассыпалась пеплом.
— Tante![2] — Андрей кинулся в объятия Анны вместе с плачущей Машей.
Невская не могла отдышаться, хватаясь за посиневшее горло.
— Все хорошо, все будет хорошо… — обрывисто бросала она. — Больше оно не вернется… Папа?.. — Тут она посмотрела вниз.
Отец лежал на полу не двигаясь, пустым взором уставившись в потолок.
— Деда! Деда! — Дети подбежали к дедушке, начали трясти, надеясь, что он встанет. Но Димитрий лежал неподвижно. Аннушка на коленях подползла к отцу.
— Нет, пожалуйста, нет!.. — Трясущиеся руки закрыли мертвому глаза, и по комнате разлился горестный плач.
Сердце Димитрия разорвалось ровно в тот момент, когда разрушилось проклятое изваяние.
Отца похоронили спустя три дня недалеко от родного поместья, на сельском кладбище. После отпевания вечером у могилы собрались Аннушка, Элен, приехавшая из Серпухова, да вернувшиеся из Москвы Александра и Николя. Элен, вся в черном, скорбела по Димитрию так, будто всю жизнь с ним дружила. На деле он оставался для нее абсолютно чужим человеком.
Снежные хлопья кружили на ветру, осыпая новую статую ангела, поставленную на надгробие. Свет фонарей в руках господ Невских проливал бледное золото на камень, и в этих лучах лицо ангела источало умиротворение. Видно было: сей ангел зла никому не желает.
— Божие чудо, что он успел, — говорила Александра об отце, и голос ее дрожал. — Когда папенька там, в Москве, резко сорвался с бала и велел заложить карету, чтобы отправиться обратно к тебе, мы все поразились. Он тогда себя не слышал, кричал, что почувствовал опасность.
Анна слушала затаив дыхание и решила под конец открыться, поведать сестре историю страшных ночей. Взамен от сестры она услышала историю про бабку Маланью.
— Эта карга умерла намедни, — вдруг встрял в разговор господ крепостной Иван, одиноко сидящий поодаль у могилки Матрены.
Резко прокаркала ворона, следящая за людьми с ветви голого дерева. Сомнений, что здесь замешано колдовство, ни у кого не осталось. И только Николя Чернышев горестно усмехнулся, намекая, что Аннушке не мешало бы лечь в лазарет для душевнобольных.
— Где ваши глаза, Николя? — изумилась Александра. — Выходит, убийство нашей девки Матрены вы тоже спишете на бред моей сестры? Анна и отец спасли наших с вами детей!
Чернышев, услышав в ответе супруги толику правды, спорить не посмел:
— Прошу меня простить, ma chère[3]. И вы, Анна Димитриевна, простите.
Анна склонила голову, позволив плачущей сестре уткнуться в складки шерстяного плаща. Сегодня можно и нужно было лить слезы. Иван, в отличие от сдержанных помещиков, убивался, не стесняясь своего горя и рыдая над деревянным крестом возлюбленной. Аннушка молча продолжала обнимать сестру и неподвижным взглядом смотрела на надгробие. Там, на каменной скамье, неподвижно восседал крылатый вестник.
