На крючковатых ветвях висели… кости. Но было здесь нечто, что напугало его гораздо больше, — скрытая от глаз мощным стволом глубокая могила в размытой дождями земле. В могиле лежал мертвенно-бледный Александр, прижимающий к себе разложившийся скелет в алом платье.
Сердце старика кольнуло с ужасающей силой. Он схватился за грудь, грузно рухнул на колени и с последним вздохом навеки забрал с собой воспоминание о красивой женщине, предложившей измученному лорду Карлайлу прибежище в один непогожий день.
Густой туман, подгоняемый крыльями птиц, окутал поместье, в оглушительной тишине раздавалось лишь хлопанье крыльев да редкие гортанные выкрики ленивых птиц, скрывающих от людей вековые секреты.
Многолетнее проклятие свершилось.
Осталось лишь вечное забытье.
Вечный безмолвный покой.
В девятнадцать Ида вышла замуж по расчету. Она пошла на это с покорным смирением, чтобы спасти свою семью с многочисленными младшими братьями и сестрами от разорения.
Своего мужа Грегори Монтегю она почти не знала: до венчания они виделись в присутствии ее родни от силы три раза и едва ли перекинулись друг с другом несколькими словами. Ему было около тридцати двух, он унаследовал все внушительное семейное состояние, а еще слыл эстетом, знатоком искусства и вел весьма уединенный, почти отшельнический образ жизни. Вот такой характеристикой, сотканной из досужих россказней, пришлось довольствоваться Иде, связывая свою жизнь с незнакомцем.
Сразу после свадьбы они, провожаемые шумной оравой гостей, сели в экипаж и отправились в вотчину семейства Монтегю — далекое поместье Алмонд-хаус.
Они провели в дороге весь день, делая короткие остановки. Грегори был с Идой вежлив и внимателен, время от времени спрашивая, не устала ли она и не нужно ли ей чего-нибудь. Ида отвечала учтиво, но вместе с тем робко и кратко. Иногда они по очереди предпринимали попытки завязать разговор, но не преуспевали. Поэтому большую часть пути они, сидя друг напротив друга, неловко молчали, невольно отводя взгляды в окна, за которыми проплывали живописные пейзажи. Сперва это были в основном безлюдные вересковые пустоши, но затем стали появляться перелески и рощицы. Лес все густел и густел, пока не превратился в дикую глухую чащобу.
Грегори казался Иде слишком зрелым. Он был хмур, угрюм и мрачен, но иногда его лицо вдруг озарялось, и тогда на нем отчетливее проступали приятные черты: темные выразительные глаза, острые скулы, красивые губы и волевой подбородок. Пусть Грегори не был лишен привлекательности, Ида содрогалась от мысли, что ей придется провести с ним всю оставшуюся жизнь и делить с ним ложе. Кажется, еще вчера она играла в куклы и салки и спала в тесной детской вместе со всеми. А сегодня ее нарядили в подвенечное платье и вынудили изображать взрослую даму. Ида ощущала себя притворщицей и самозванкой, совершенно не готовой к семейной жизни и возлагаемой на нее роли хозяйки большого дома. Она стыдилась своей неопытности и ужасно боялась оконфузиться.
— Я слышала, Алмонд-хаус особенно прекрасен в это время года, — нерешительно заговорила Ида, припомнив какие-то невнятные, расплывчатые комментарии окружающих о поместье Монтегю.
Стояло позднее лето. Пора урожая. Время на границе увядания.
— Пожалуй, — задумчиво отозвался Грегори. — Хотя полагаю, что в любой сезон природа прекрасна по-своему. Поместье укрыто в местах заповедных, практически диких, однако в этом есть свое очарование. Уверен, вам понравятся наши сады. Они лишены всякой нарочитой искусственности, в отличие от французских с их вычурностью и идеальной симметрией… Долгое время в оранжерее выращивали миндаль, отчасти чтобы оправдать название поместья[22], да и просто для красоты, пока однажды… — Он вдруг осекся и помрачнел сильнее обычного. А затем удрученно выглянул в окно и спросил с плохо скрываемой тревогой в голосе: — Может, нам повернуть назад?..
Ида непонимающе уставилась на него. Заметив ее взгляд, Грегори тяжело вздохнул и пробормотал:
— Нет, конечно нет… Это невозможно… Alea iacta est[23].
Сказав это, он погрузился в тягостные раздумья. Ида терялась в догадках, о чем же муж размышляет и к чему были сказаны эти слова, но не посмела нарушить молчание.
До дома они добрались глубокой ночью.
Грегори первым выбрался из экипажа и подал ей руку. Спускаясь, Ида посмотрела мужу в лицо, надеясь поймать его взгляд и поблагодарить легким кивком, но Грегори, увы, даже не взглянул на нее. Казалось, он все еще пребывал во власти тяжелых мыслей и оттого печально смотрел в никуда.
На свежем воздухе Иду пробрала мелкая дрожь то ли от холода, то ли от переживаний, которые она держала в себе всю дорогу. Во мраке ночи Ида увидела зловещие очертания фасада дома-великана. На втором этаже горели огоньки свечей в двух окнах-глазах. А на первом уже распахнулась огромная сияющая дверь-пасть, готовая в любой момент поглотить прибывших.
