— Ничего не пойму. Кто такая Алиса? Где ваша дочь? Что с ней?
— Алиса — это наша дочь, — пояснил молодой. — Она пропала несколько дней назад. А моя жена не может оправиться от потрясения. Сегодня она перестала есть. Мы уговаривали ее приехать к вам, но она не отвечает и уже не может встать.
— Получается, дочь сбежала с молодым женихом, а мать себя изводит? — уточнил доктор Альберт.
— Алисе всего шесть, — с досадой ответил молодой гость.
— Простите. Я не знал. Мы приехали только сегодня. Так где ваша супруга?
— Она дома. Прошу, если позволите, наш экипаж уже готов. Мы можем поехать сейчас.
Доктор Альберт кивнул:
— Да. Конечно. Только возьму инструменты. Катарина, тебе придется побыть с Эммой, пока я не вернусь.
Катарина растерянно огляделась.
— А где Эмма? Эмма! — позвала она.
— Я здесь, — вошла в столовую женщина, таща тяжелую врачебную сумку. — Доктор Альберт, ваш чемодан.
Катарина посмотрела на взволнованных мужчин:
— А что с девочкой?
— С Алисой, — пояснил молодой человек, — она пропала. Я ходил к офицеру, но пока поиски тщетны. Матушка и супруга полагают…
— Эти бабы только и делают, что сплетни собирают! Им дай волю языки почесать! — вспылил толстяк. — Ребенок пропал, мать при смерти, а бабка с ума сходит. Призраки им мерещатся. Брехня! Никто ее не уводил. Это все байки старух!
— Прошу вас, отец, потише, — примирительно попросил молодой гость.
— Вот как ты заговорил? Это не твоя дочь, а моя лежит который день!
— Моя дочь пропала и, скорее всего, утонула в этом проклятом озере.
— Прекрасно! Ты раньше времени и внучку мою похоронил. А меж тем моя дочь тоже…
Доктор Альберт поднял руку.
— Прошу прощения, но вас не затруднит закончить спор в экипаже? Не стоит терять время, чтобы ваши слова, упаси господи, не стали правдой, — произнес он, уводя гостей в прихожую.
После таких шумных посетителей тишина казалась давящей, а аппетит совсем пропал. Напевая себе под нос, Эмма стала помогать служанке убирать со стола. Катарина тоже принялась собирать приборы. Пламя свечей отражалось в ложках яркими пляшущими огнями.
— Эмма, а вы слышали об исчезновении девочки?
— Да. Утонула, поди, — спокойно ответила та.
— Разве в озере купаются? Берег кажется заброшенным.
— Раньше озеро было чудесным местом отдыха, — пожала плечами Эмма. — Там было шумно, играли детки, за нашим садом то и дело проносились экипажи. Даже зимой было многолюдно.
Катарина прижала руку к лицу:
— И что же случилось? Почему вы говорите «раньше»?
— А потом в нем стали тонуть дети. В первый год утонули пятеро или семеро. Потом тонули по одному, два, а то и три ребенка за год. И цветы начали расти, когда люди перестали ходить к озеру.
— Как же получилось, что дети стали тонуть? Неужели за ними никто не смотрел?
— Знаете что? — Эмма поставила на поднос масленку и корзинку с хлебом и взглянула на Катарину. — Не думаю, что это хороший разговор на ночь глядя. Ваш отец вряд ли обрадуется, если вы будете беспокойно спать после моих историй. — Она подняла поднос и пошла в сторону кухни.
Катарина возмущенно всплеснула руками:
— А что к ночи прибежали двое мужчин, объявив, что маленький ребенок пропал, а его мать лежит при смерти?
— Во всяком случае, я здесь ни при чем, — шутливо отмахнулась Эмма, выходя из столовой.
— «Ни при чем», — передразнила Катарина и продолжила собирать ложки и вилки со стола. — «Беспокойно спать»… Уснешь тут теперь!
Катарина упрямо обещала себе, что не уснет, пока не вернется отец. В комнате было темно и тихо. Изящная лампадка едва заметно освещала лики святых на резных иконах в красном углу. Оба окна были задернуты плотными шторами, казалось, что густой туман съел все звуки в саду и заползет в комнату огромным темным спрутом, если хоть немного приоткрыть окно. Но как тогда услышать экипаж отца? Жуткие мысли о бедных детях и призраках не выходили из головы, скреблись, разрывая душу острыми когтями.
Катарина подошла к столику под иконами, достала из ящика резную шкатулку со свечами и зажгла одну из них. Стало светлее, уютнее и немного спокойнее. Лики святых смотрели с икон со сдержанной, строгой нежностью, а ласковый взгляд Девы Марии с младенцем на руках окутывал чистой, умиротворяющей любовью. Тревога все еще давила на плечи, но уже куда меньше.
«Отче наш, сущий на небесах…» — пришли на ум слова молитвы.
Катарина опустилась на колени и склонила голову. В тишине ее девичий голос казался звенящим, ему тонким свистом подпевал ветер в оконной раме, вторя каждому слову все задорнее и светлее.
— …Хлеб наш насущный дай нам на сей день, — шептала Катарина, и, точно детский смех, весело подвывал ветер. — Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь, — закончила молитву Катарина.
На душе уже не было так мрачно и страшно, и даже казалось, что темнота за окном уступает предрассветным сумеркам и свист ветра все больше напоминает детский задорный хохот.
