Тотчас напустил бурлак полон дворец воды; сенаторы всполошились, тонуть-то никому не хочется, чуть не плачут со страху! А к царскому месту подплывает лодка.
– Царь Агей, – говорит Иван-бурлак, – сядем в лодку да поедем гулять.
Сели и поехали; понесло их ветром в открытое море, а на море поднялась такая сильная буря, что долго они живота себе не чаяли; потом буря помаленьку стихла, и прибило лодку к одному острову. Вышел царь на землю, ступил шага два-три, оглянулся назад – нет ни лодки, ни Ивана-бурлака. Задумался царь Агей: «Куда мне теперь идти?» И пошёл вдоль берега; шёл-шёл и попал в большой город. Видит он: несёт баба жареную баранину продавать.
– Голубушка, – говорит царь, – найми меня: я стану тебе служить, стану за тобой баранину носить.
– Что возьмёшь?
– Ничего, только хлебом корми.
Баба согласилась, и пошли они вдвоём по городу.
Царь нёс-нёс баранину, захотелось ему попробовать, взял кусок и давай есть. Тут со всех сторон обступили его прохожие, начали приставать да спрашивать:
– Что ты ешь?
– Жареную баранину.
– Какая баранина! Это человечья рука. Вишь какой людоед появился!
Схватили его, связали по рукам и по ногам и посадили в острог. Стали опосля́ судить, и присудили предать его смертной казни; привели на помост, положили голову на плаху, палач взял в руки топор, замахнулся…
– Ай! – закричал царь Агей.
Сенаторы повскакивали со стульев:
– Что так громко изволили закричать?
– Ещё бы не кричать: чуть-чуть палач головы не отсёк!
– Что вы это, ваше величество! Какой палач? Вы сидите во дворце, на своём на царском месте, и нас всех собрали судить Ивана-бурлака.
– А ты здесь ещё, проклятый, – грозно сказал царь Агей, – жаль мне, что Миколу дал в поруки, а то б велел тебя повесить. Вон из моего царства, чтоб твоего и духу не было слышно!
Тотчас же отдан был приказ по всему царству, чтоб никто не смел принимать в свой дом Ивана-бурлака. Долго бродил он без пристанища; во все дворы заходил – нигде не пускают.
Вот однова́ приходит бурлак в деревню и просится к мужику.
– Царь не велел! – говорит мужик.
– Пусти, добрый человек!
– Сказано; нельзя! Коли пущу, так разве за сказку, я до них большой охотник.
– Пожалуй, хоть за сказку.
Мужик пустил его, накормил-напоил, и полезли оба на полати.
– Ну, сказывай сказку! – пристаёт хозяин к Ивану-бурлаку, а тот ему в ответ:
– Посмотри-ка на себя, кто ты стал?
Мужик посмотрел на себя: как есть медведь!
– Посмотри и на меня; ведь и я такой же!
– Как же нам быть? Ведь нас, пожалуй, убьют!..
– Небось!
На полатях-то было окно; вот Иван-бурлак толкнул хозяина за окно, и сам за ним; побежали в лес. Увидали их охотники и погнали вслед.
– Что теперь делать? – спрашивает мужик.
– Садись в дубовое дупло, а я возле сяду; коли охотники прискачут, меня убьют да сдерут мою шкуру – ты выскочи из дупла, перекувырнись через шкуру – и будешь опять человеком.
Только успел рассказать, наскакали охотники, убили медведя, сняли с него шкуру и пошли к речке руки мыть.
Мужик увидал, что они ушли, выскочил из дупла, перевернулся раз – и полетел с полатей наземь, больно ушибся, и говорит сам с собой:
– Праведно повелел царь Агей, чтоб тебя нигде не пускали!
А Иван-бурлак кричит с полатей:
– Что, хозяин, видно, крепко уснул!
– Где ты, окаянный? Ведь тебя убили и шкуру сняли?
– Неправда, я жив, и шкура цела!
Тут хозяин выгнал его взашей из дому. Иван-бурлак шатался, шатался и ушёл в иное царство.
Жил-был мужик, была у него жена-красавица; крепко они любили друг дружку и жили в ладу и согласии. Ни много, ни мало прошло времени, помер муж. Похоронила его бедная вдова и стала задумываться, плакать, тосковать. Три дня, три ночи бесперечь слезами обливалась; на четвёртые сутки, ровно в полночь, приходит к ней бес в образе её мужа. Она возрадовалась, бросилась ему на шею и спрашивает:
– Как ты пришёл?
– Да слышу, – говорит, – что ты, бедная, по мне горько плачешь, жалко тебя стало, отпросился и пришёл.
Лёг он с нею спать; а к утру, только петухи запели, как дым исчез. Ходит бес к ней месяц и другой; она никому про то не сказывает, а сама всё больше да больше сохнет, словно свечка на огне тает!
В одно время приходит ко вдове мать-старуха, стала её спрашивать:
– Отчего ты, дочка, такая худая?
– От радости, матушка!
– От какой радости?
– Ко мне покойный муж по ночам ходит.
– Ах ты, дура! Какой это муж – это нечистый!
Дочь не верит.
– Ну, слушай же, что я тебе скажу: как придёт он к тебе в гости и сядет за стол, ты урони нарочно ложку, да как станешь подымать – посмотри ему на́ ноги.
Послушалась вдова матери; в первую же ночь, как пришёл к ней нечистый, уронила под стол ложку, полезла доставать, глянула ему на́ ноги – и увидала, что он с хвостом. На другой день побежала к матери.
– Ну что, дочка? Правда моя?
– Правда, матушка! Что мне делать, несчастной?
– Пойдём к попу.
Пошли, рассказали всё, как было; поп начал вдову отчитывать, три недели отчитывал – насилу отстал от неё злой бес!
