Так и началась для Леона и Эжени эта странная новая двойная жизнь. Днём они вели себя так же, как обычно — разговаривали друг с другом подчёркнуто вежливо, обсуждали бытовые проблемы, дела крестьян, запасы провизии, планы на следующий год, говорили про управление владениями де Сен-Мартен и необходимые закупки, реже — обсуждали нечисть, которая вроде как попритихла после зимы. Сюзанна, беспрестанно хлопочущая по хозяйству, успевала жаловаться на очередного своего поклонника — не то плотника, не то кузнеца — и как будто бы не замечала никаких изменений в своей госпоже и её стражнике. Бомани тоже жаловался — на кости, которые стали ныть в плохую погоду, на то, что силы у него уже не те, что раньше, на лошадей, с которыми возни больше, чем с малыми детьми: то они съедят что-нибудь не то, то захромают, то подхватят простуду… Негр, казалось, тоже ничего не замечал, и Эжени постепенно успокоилась, хотя ей было немного стыдно обманывать людей, который служили ей верой и правдой, в особенности Бомани, который был так предан ей, а до неё — её родителям, который никогда не раскрыл бы её тайну чужим и не стал бы сплетничать.
«Но я делаю это ради их же блага», — успокаивала она себя. «Если правда о нашей с Леоном связи выплывет наружу, пострадает и моя репутация, и его, да и слугам тоже придётся несладко. Бомани, если узнает, конечно, промолчит, но будет страшно недоволен — он до сих пор до конца не принял Леона, по-прежнему считая его чужаком. Сюзанна же, если узнает, будет стараться всеми силами сохранить тайну, но в конце концов кому-нибудь непременно проболтается и сама же будет страдать из-за этого. Нет, слугам нельзя знать!».
Дни их проходили даже более обыденно, чем раньше, поскольку не приходилось гоняться за привидениями и оборотнями, разыскивать ундин, плясать с лесными духами и прочей нечистью. Ночи же Эжени и Леон проводили вместе — иногда он приходил к ней в спальню, иногда она к нему, порой же они уединялись в каком-нибудь укромном месте — чаще всего в библиотеке. Пижма, купленная у травницы Жанны ещё зимой, в конце концов пригодилась — Эжени исправно заваривала из неё чай и пила, добавляя мёду, чтобы перебить его неприятный вкус. Родить ребёнка от Леона, да и вообще родить от кого-либо никак не входило в её планы. Ей не приходилось близко общаться с беременными женщинами, но Эжени достаточно хорошо представляла, какие мучительные превращения происходят с телом будущей матери и насколько велик риск лишиться жизни при родах. Кроме того, она была уверена, что Леон скорее умрёт, чем станет отцом бастарда и обречёт своё дитя на то, через что прошёл сам, и если она забеременеет, он женится на ней любой ценой, хотя бы и силой.
Но такие мысли приходили в голову Эжени не так уж часто. Гораздо больше в эти сумасшедшие весенние дни было приятных мыслей, слов и дел. Весна тем временем уверенно вступала в свои права — небо наконец-то сменило цвет с тускло-серого на нежно-голубой, солнце стало появляться на нём гораздо чаще, редкий снег вовсю таял, оставляя после себя грязные черноватые лужицы, с юга потянулись стаи перелётных птиц, и воздух огласился их звонкими трелями. Ветер из холодного и пронизывающего превратился в свежий и доносил тревожащие, будоражащие запахи, из-под земли стали пробиваться первоцветы, а в деревне по ночам запели свои весенние песни коты. В такое время сама природа будто шептала «Любите!», и Леон с Эжени с радостью последовали этому призыву.
Почти месяц прошёл в блаженном спокойствии, а на изломе апреля, когда снег полностью сошёл, на деревьях уже набухали почки, птичий пересвист набрал силу, а коты, напротив, попритихли, Эжени и её верного спутника, а ныне и возлюбленного, ждало новое приключение. Вестником его стал нежданный гость, а новость о госте принесла, как сорока на хвосте, Сюзанна. Однажды во второй половине дня она вбежала в гостиную, полыхнув своим ярко-розовым платьем, ещё более взволнованная и быстрая, чем обычно (Леон и Эжени едва успели отдёрнуть руки друг от друга — он поспешно отступил на несколько шагов, она склонила голову над книгой, которую якобы читала). Но Сюзанна явно была обеспокоена настолько, что не заметила ничего подозрительного.
— Госпожа Эжени, господин Лебренн! — грудь служанки часто вздымалась и опускалась, на щеках пылал румянец. — Ко мне на днях приехал кузен Франсуа, из владений графа д’Эрвье, что у самого берега моря. Я-то думала, он просто навестить меня хочет, соскучился по родной душе… А он надумал насовсем сюда переезжать. У них там дурные дела творятся, — Сюзанна почему-то огляделась и понизила голос. — Говорят, у них там вампир завёлся, а может, даже и не один.
— Вампир? Настоящий вампир? — резко спросил Леон. Эжени знала, что он, не глядя на неё, почувствовал, как она напряглась, и пожалела, что он не может сейчас взять её за руку, обнять и успокоить.
— Франсуа клянётся, что да, — Сюзанна кивнула, глаза её стали совсем круглыми от испуга. — Говорит, что на него самого однажды напали, и он чудом остался жив. Вот и решил уехать от греха подальше.
