— В Париже, — буркнул он, неожиданно вновь испытав смущение. — Охотился на государственных преступников.
— Как жаль, что мы не встретились раньше! — Эжени снова вздохнула. — Но в одном де Матиньи был прав: браки редко заключаются по любви, а если и заключаются, то почти никогда не оказываются счастливыми. Я уже не та глупенькая маленькая девочка, верившая в свадебные процессии, роскошные платья и прекрасного жениха-принца. Мы с вами, как мне кажется, стали хорошими союзниками, так давайте же не будем разрушать наши отношения браком.
— Как вам будет угодно, — Леон склонил голову. Эжени обеспокоенно взглянула на него.
— Вы не обиделись на меня?
— Что вы, как я могу! Просто я редко встречал женщин, которые так дорожат своей свободой. Даже Анжелика, даже Жаклин д’Артаньян — обе были совсем не прочь выйти замуж, — едва договорив, Леон вспомнил про де Круаль, женщину, которая точно дорожила своей свободой больше всего на свете, и лицо его помрачнело. Неужели воспоминания о рыжеволосой шпионке Кольбера будут преследовать его всю жизнь, настигая даже в самые радостные моменты?
— Кроме того, вы рискуете своей репутацией, — добавил он. — Незамужняя девушка и мужчина, живущий с ней под одной крышей, выполняющий её поручения, в том числе самые деликатные…
— Боюсь, моей репутации уже ничто не поможет, — откликнулась Эжени. — Я же говорила: слухи в деревне поползли, как только вы поселились в замке, и будут расползаться и дальше. Ничего, пока это только слухи без подтверждения, мне нечего опасаться.
Она поднялась и подошла к своей кровати, чтобы одеться. Леон сначала хотел отвернуться, но потом подумал, что это будет глупо после того, что произошло ночью, и что Эжени, чего доброго, ещё обидится, решив, что он считает её недостаточно привлекательной, чтобы смотреть на неё при свете дня. В конце концов он нашёл компромисс: не стал отворачиваться, но отвёл глаза и смотрел в угол всё время, пока Эжени шелестела тканью, возилась с лентами и шнурками и оправляла нижние юбки. Закончив, она села на постель и в ожидании уставилась на своего спутника.
— Ну что же вы, Леон? Нам уже пора ехать. Мы и так долго пробыли здесь.
Разозлившись на себя за непонятно откуда взявшуюся стеснительность, сын Портоса оделся, стараясь двигаться как можно быстрее, завязывая шнурки и застёгивая пуговицы по-военному быстрыми точными движениями. Эжени и не подумала отводить глаза — напротив, она смотрела на него, не скрывая своего восхищения, и только слегка порозовевшие щёки выдавали её смущение. Леон подумал, что она точно так же любовалась им, когда лечила рану от зубов ундины Агнессы, но он тогда не заметил этого, потому что боялся поднять глаза. «А если бы поднял и встретился взглядом с Эжени, то произошедшее нынче ночью случилось бы намного раньше», — подумал он с внезапной досадой, но тут же одёрнул себя. «Тогда ты ещё не знал о нападении де Лавуаля и мог бы позволить себе вольности, каких Эжени бы не простила. И тогда ни сегодняшней ночи, ни предыдущих, ни последующих за ней вовсе бы не было».
Как бы то ни было, Леон оделся, взял свою шпагу, они собрали свои немногочисленные пожитки и вскоре уже покинули гостиницу. До замка оставалась всего пара дней пути, и впервые бывший капитан пожалел, что их путь так недолог. Дни они с Эжени проводили в дороге, делая небольшие привалы, во время которых почти не разговаривали, ночи же — на постоялых дворах, на этот раз в разных номерах, потому что гостиницы не были настолько переполнены. Тем не менее Эжени каждый раз приходила к своему спутнику вечером и оставалась до утра в его комнате и в его постели.
Она говорила, что приходит стеречь сон Леона, но кошмары ему больше не снились. Тот сон, от которого его тогда разбудила Эжени, оказался единственным за долгое время кошмаром. В нём смешалось всё — и заколотый на берегу моря Арамис, и заваленный каменными глыбами отец, и Анжелика, которую Леон в своём сне не успевал вытащить из горящей гостиницы, и она сгорала заживо, и другие дети мушкетёров, которые смеялись над ним, упрекали его, обвиняли его. В тоже время во сне перед ним бесконечным хороводом кружились привидения, оборотни и ундины, встреченные им в Бретани. Призраки прошлого и настоящего терзали Леона, и он не мог вырваться из этого кошмара, пока не ощутил на своём лице успокаивающее тепло прикосновений Эжени и не увидел бьющее в глаза спасительное пламя свечи.
