Когда девушка начала гладить и целовать его, Леон был потрясён. Сначала он даже подумал, что это продолжение сна, и сидел неподвижно, боясь спугнуть сладостное видение и в то же время опасаясь, что оно превратится в очередной кошмар. Потом, сообразив, что это явь, а не сон, он боялся напугать Эжени своей неловкостью или своим напором, боялся, что её внезапный порыв оборвётся, что она попросит прощения за свою дерзость и вернётся в кровать, а он будет лежать без сна, терзаясь мыслями о неслучившемся. Этот страх развеялся только тогда, когда Эжени утянула его за собой на кровать. И в ту ночь не он овладел ей — она овладела его телом и душой, мыслями и чувствами, приковала его к себе самыми крепкими оковами, хотя, скорее всего, совсем и не осознавала этого. Леон понял, что готов служить ей до конца жизни, быть для неё стражником, помощником, защитником, другом, любовником — кем угодно, и именно поэтому на следующее утро предложил Эжени жениться на ней, хотя позже испытывал облегчение от того, что она отказалась.
Когда путники вернулись в замок, Сюзанна забросала их вопросами, но оба отвечали очень уклончиво, помня о данном Луи де Матиньи обещании не рассказывать о фальшивом призраке и не желая рассказывать о настоящем. Бомани со ставшим уже привычным ворчанием повёл лошадей в конюшню, бормоча, что в этих придорожных гостиницах «бедных лошадок» ни покормить нормально не могут, ни напоить, ни искупать. Эжени тут же кинулась разбираться с делами, накопившимися за время её отсутствия, а Леон отправился отдыхать, удивляясь, откуда у девушки столько энергии после столь утомительного путешествия.
Впрочем, ответ на этот вопрос нашёлся довольно быстро — Эжени сама рассказала ему, когда вечером он пришёл к ней в библиотеку. На этот раз скромный кабинет хозяйки замка использовался не для подсчётов доходов и расходов и не для обсуждения планов охоты на очередную нечисть, а для других, куда более приятных занятий. Когда оба они уже лежали на ковре, приходя в себя, Леон чувствовал усталость и желание спать, Эжени же, напротив, только что не светилась от переполнявшей её бодрости. Сидя на полу, она лёгкими взмахами рук зажигала свечи, разгоняя окутавший библиотеку полумрак.
— И откуда у вас столько сил? — полюбопытствовал Леон, наблюдая за огоньками, которые один за другим вспыхивали в темноте. — Разве магия не вытягивает из вас все соки?
— Вытягивает, — девушка повернулась к нему, блеснув глазами. — Но, во-первых, это не настолько сильная магия — исцелять Катрин Дюбуа, к примеру, было куда труднее.
— Помню, вы тогда едва стояли на ногах, — кивнул он.
— А во-вторых, у меня теперь есть надёжный источник, из которого я могу подпитывать свои силы, — она кивнула на Леона. — Видите ли, магия, как я уже говорила, проявляется в минуты сильнейших всплесков человеческих чувств — горя, гнева, страха… и счастья тоже, хотя мне до недавних пор не так часто доводилось это испытать. И подпитываются магические силы либо болью, либо наслаждением. Так, мои силы пробудились, когда на меня напал де Лавуаль, готовы были пробудиться, когда меня душил священник. До недавних пор моя магия питалась лишь болью.
Лицо Эжени потускнело, и она печально склонила голову.
— Я знаю, так делать неправильно, но иногда я сама причиняла себе боль — колола иголкой, тыкала шпилькой, обжигалась или погружала руки в ледяную воду и тому подобное. Это было неприятно, но заставляло мою магию проснуться. Теперь же благодаря вам я нашла… эээ… иные, менее болезненные способы поддерживать свои силы.
— Неужели? — хмыкнул Леон. — Получается, вы вытягиваете из меня жизненную силу, как вампиры кровь? Не то чтобы я был против, но…
— Нет-нет, что вы! — Эжени всплеснула руками. — Ваша жизненная сила остаётся при вас, я всего лишь получаю удовольствие, которое помогает мне поддерживать магию.
— Пожалуй, я польщён, — усмехнулся бывший капитан. — Вы позволите мне ещё немного подпитать вашу магию?
— Разумеется, — Эжени с улыбкой склонилась к нему.
***
