— Я запомню, — хмуро ответил Леон, продолжая всматриваться в чащу. Лес сразу перестал казаться ему светлым и безопасным. — А сейчас лучше побыстрее уехать отсюда.
Они не проронили ни слова до тех пор, пока не выбрались на опушку. Лошади всё время фыркали, оглядывались, косили глазами и то и дело оглашали воздух коротким ржанием. Казалось, они тоже стремятся умчаться подальше из этого пугающего места. Леон успокоился только тогда, когда он и Эжени развернули коней в сторону замка Сен-Мартен.
— Как вы думаете, это мог нарисовать козёл? — напрямик спросил он свою спутницу, которая была бледна ещё более, чем обычно.
— Я думаю, что да, — ответила она и искоса взглянула на него. — А вы что думаете, господин Лебренн?
— Просто Леон, прошу вас, — он ещё мог стерпеть это обращение от Сюзанны, но слышать ставшую чужой фамилию от Эжени было невыносимо. Кроме того, Леон не мог избавиться от ощущения, что он обманул свою новую госпожу, назвавшись фамилией матери и скрыв от неё своё родство с Портосом.
— Так что вы думаете, Леон?
— Я слышал историю про цыганку, которая научила свою ручную козу выкладывать имена из кубиков, — немного помолчав, ответил он. — Если Филипп учил козла чему-то подобному, тот мог повторить это при виде людей… или просто для собственного развлечения. Откуда мне знать, что может прийти в голову козлу?
— Филипп неграмотен, как и его отец, как и большинство жителей деревни, — Эжени не столько обращалась к спутнику, сколько рассуждала вслух. — Конечно, он мог научить козла рисовать… но почему именно такой рисунок? Крест и дерево возле креста?
— Можно ещё раз навестить Жиля Тома, спросить, не учил ли его сын козла каким-нибудь фокусам, — предложил Леон.
— Если Филипп делал это втайне, его отец мог ничего не знать, — возразила Эжени. — Кроме того, он и так раздражён и может отказаться отвечать.
— Вы здесь госпожа, вы можете его заставить, — заметил Леон.
— Я-то заставлю, а он потом выместит свою злобу на жене и дочери.
На это нечего было возразить, и оставшийся путь до дома они проделали в молчании. В замке, отдав коней на попечение Бомани, который тут же принялся гладить их большими чёрными руками по спинам и шептать что-то успокаивающее, Леон и Эжени разошлись по своим комнатам. Остаток дня прошёл без событий, по крайней мере, для сына Портоса: он скучал, придумывал планы перевоспитания Жиля Тома и пытался найти разумное объяснение для всех произошедших странностей. Дрессированный козёл, который может и рисунок нарисовать, и человека рогом пропороть? Может, Филипп хотел сбежать вместе с ним в какой-нибудь бродячий цирк, но не смог украсть козла или засовестился?
А может, это сам Филипп нарисовал те символы? Получается, он прятался за деревьями, наблюдая за Леоном и Эжени? Но если прятался, то зачем давать о себе знать, да ещё и таким странным способом? А если ты хочешь рассказать о чём-то, почему просто не выйти и не поговорить? Может, юноша испугался незнакомого человека рядом с госпожой — ведь он сбежал как раз незадолго до того, как Леон приехал в эти края, и не знает, что у Эжени де Сен-Мартен теперь есть стражник…
Не в силах придумать разумное объяснение, бывший капитан в конце концов уснул, и тревожные сны его были полны мрачных лесов, чёрных козлов, выпрыгивающих из-за деревьев, и бледных испуганных девушек с синяками на лицах.
***
На следующее утро Леон снова завтракал в компании Сюзанны, которая изо всех сил пыталась выведать у него, что он и госпожа узнали вчера в деревне, и правда ли, что чёрный козёл ворчуна Тома одержим. Леон отвечал скупо и односложно, бросал намёки, а сам между делом пытался узнать побольше про Жиля Тома и его семью. Его ожидания подтвердились: Сюзанна описывала Жиля как мелочного и вечно сердитого человека, недовольного всем на свете, его жену Анну — как святую женщину, которая терпит своего мужа и — представьте себе! — даже ни разу не изменила ему. О Розе она отзывалась сочувственно, утверждая, что будь у неё самой такой отец, она сбежала бы от него на край света с первым попавшимся кавалером. Филиппа Сюзанна называла красивым молодым парнем, который часто ссорился с отцом и не боялся заступаться за мать и сестру, хотя сам в результате такого заступничества нередко ходил весь в синяках. Леон уже собирался спросить, не интересовался ли Филипп приручением животных, но тут в столовую вошла Эжени, в своём обычном сером костюме для верховой езды, который лишь подчёркивал её бледность, и, стащив с головы шляпу, устало прислонилась к двери.
— Госпожа, вы ведь ничего не ели! — всплеснула руками Сюзанна, кидаясь к ней. — Виданное ли дело: с самого утра, без завтрака, поскакали в деревню…
