— Он ведь у меня единственный был, — повторял Пьер Жаккар, переводя взгляд с Эжени на детей мушкетёров и обратно. — Единственный сын, единственный ребёнок. Я хотел ему ремесло передать и дом… всё ему, всё Натаниэлю. А его всё больше к лошадям тянуло, к кузнечному делу, к дочке кузнеца. Вот и доигрался с лошадьми-то… Он три дня назад пришёл к вечеру сам не свой — хрипит, задыхается, за грудь держится — помогал при кузнице, да лошадь его и лягнула. Лёг в постель, постонал немного и затих. Я хотел травницу позвать, да не успел. Прихожу к нему лоб пощупать — нет ли жара, а он уже и неживой вовсе…
Слова старика прервал долгий всхлип.
— Ну я тогда вроде как рассудком малость тронулся… По молодости бывал я в Париже и знавал одну негритянку — она служила у одной знатной дамы. Не помню, как её звали, да и неважно. Негритянка эта рассказывала всякие истории про воскресших мертвецов. Дескать, кто хочет воскресить мёртвого, должен раздеть его, окропить кровью чёрного петуха, вынести под дождь или, ещё лучше, под грозу, и прочитать над ним молитву. Я-то, молодой, тогда смеялся надо всем этим, а тут у меня её слова в ушах звучали, как будто колокол бил! Может, если б не нашлось у меня чёрного петуха, и не случилось бы этого ничего. А тут, как назло, сидел на насесте, дремал, спрятав голову под крыло… Господи! Я одному радуюсь — что не потребовалось для воскрешения человеческой крови! А то я бы и грех на душу взял — ради сына-то…
Пьер перекрестился и с болью посмотрел на Эжени.
— Уж не помню, что я там шептал и о чём молил, да только Бог услышал и вернул мне сына. А может, и не Бог вовсе это был, и сына-то мне вернули в насмешку… Когда Натаниэль шевелиться начал, я, грешным делом, лишился чувств. Когда пришёл в себя, во дворе уже пусто было, как будто и не было никого, словно мне это всё померещилось. Но я знал, что не померещилось! Два дня я ждал, что он вернётся! Он и вернулся — только не ко мне… Пошёл я его искать, да когда добрался до двора Клемана, уже поздно было — ничего от Натаниэля не осталось. А я ведь ему жизнь хотел вернуть!
— Это не жизнь, — очень тихо проговорила Эжени, глядя в воспалённые глаза Жаккара. — Натаниэль почти ничего не помнил, кроме своей любви к Лауре, но какие-то остатки человеческих чувств у него сохранились, и он очень страдал от этого. Сбежав из дома, он напал на Жаклин — возможно, она напомнила ему Лауру. Защищая Лауру, он дважды пытался задушить Жерома Планше и во второй раз довёл дело до конца. То, что вы сделали, противоречит законам Божьим и человеческим. Вы вернули не своего сына, а лишь его тело, в котором тлела только слабая искра души.
— Теперь-то я это понимаю, — мясник покаянно опустил голову, всё его тело тряслось. — Казните меня, бросьте в тюрьму за чернокнижие, пытайте — я заслужил! Мне теперь всё одно — лишь бы побыстрее с Натаниэлем свидеться! Он ведь в раю, правда? То, что я сделал — оно же не отправит его душу в ад? — он умоляюще заглянул в глаза хозяйке замка.
— Полагаю, ваш сын в любом случае заслуживает ада меньше, чем убитый им Жером Планше, — Эжени очень тщательно подбирала слова. — И поверьте, мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое. Вы любили своего сына и воскресили его не из злого умысла, поэтому я не отдам вас под суд. Я лишь надеюсь, что вы как можно быстрее покинете эти края, в которых вас больше ничего не держит, и отправитесь на поиски новой жизни… или смерти.
До Пьера Жаккара очень долго доходил смысл сказанного, но вот он наконец понял, что его отпускают, и его сгорбленная спина сразу выпрямилась, а в глазах блеснуло что-то, похожее на слабую искру надежды.
— Благодарю вас, госпожа Эжени, — он поклонился низко, до самого пола. — Дозвольте мне только похоронить останки Натаниэля, и я никогда больше вас не побеспокою.
— Это ваше право и ваш долг, — кивнула она. Пьер Жаккар снова поклонился и медленно вышел, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, и согнувшись, словно ожидая удара. После его ухода надолго наступила звенящая тишина, которую спустя минуты длительного молчания нарушил негромкий голос Анри:
— Мадемуазель де Сен-Мартен, Леон, мы должны сказать вам кое-что важное.
От Леона дю Валлона не укрылось, как вздрогнула при словах Анри Эжени — она явно ждала и боялась, что он скажет что-нибудь в этом роде. Бывший капитан, посмотрев на бледное лицо возлюбленной, на котором застыло выражение мучительной тоски, уже хотел сослаться на усталость и перенести разговор на завтра, но обозлился на свою трусость и нерешительность. Он никогда ни перед кем не отступал, даже перед детьми мушкетёров, не отступит и теперь!
— Я весь внимание, — он слегка склонил голову, краем глаза наблюдая за Эжени — она выпрямилась, точно натянутая струна, напряжённо ожидая, что скажет сын Арамиса.
