— Что ж, господа мушкетёры, можете торжествовать: вы победили. Вы забрали у меня самое дорогое, человека, которого я любила больше всего на свете.
Произнеся эти слова, Эжени де Сен-Мартен скрылась в темноте коридора, и над залом повисла гнетущая тишина, нарушаемая только свистом ветра на улице да стуком ветвей, равномерно колотящихся в окна замка.
***
Весь остаток ночи и последовавшее за ним утро стали для Леона настоящей пыткой. Он почти не спал, обдумывая слова, которые можно сказать Эжени, чтобы усмирить её ярость, и как только рассвело, сразу же направился к её спальне, но та была заперта. Леон стучал в дверь, звал девушку, произносил заготовленные фразы, убеждал её сменить гнев на милость, но из-за двери не доносилось никаких звуков. Сюзанна и Бомани наверняка были свидетелями этой сцены — служанка всё утро странно косилась на бывшего капитана и старалась проскользнуть мимо него как можно незаметнее, конюх же прожигал Леона глазами, почти как в первые дни после его появления в замке. Эжени не вышла к завтраку, не встретила прибывших детей мушкетёров и не проводила Леона. Он, бледный после бессонной ночи, долго гарцевал на своей вороной кобыле возле замка, пытаясь разглядеть в окне силуэт хозяйки, но шторы были плотно задёрнуты, и ни одна из них ни разу не пошевелилась. В конце концов Леон развернул лошадь и пустился вскачь за остальными детьми мушкетёров, так и не попрощавшись с Эжени.
— Клянусь вам, обычно она ведёт себя совершенно иначе, — начал он после немалого отрезка пути, проделанного в полном молчании, испытывая непонятную потребность оправдать действия девушки. — Ваше появление нарушило привычный для неё ход вещей.
— Привычный ход вещей — это охота за призраками и вампирами? — с иронией осведомился Анри д’Эрбле.
— Да, в перерывах между обычными хлопотами по хозяйству и управлением замком, — серьёзно ответил Леон. — Я готов поклясться чем угодно: Эжени всегда готова помочь слабому и попавшему в беду, она не боится ни нечистой силы, ни насильников и убийц. Должно быть, моё решение уехать подкосило её сильнее, чем я ожидал. Нам с ней и раньше случалось расставаться, но это никогда не было столь трагичным.
— А кто этот Антуан де Лавуаль, которого она упомянула? — поинтересовалась Жаклин, и Леон сразу помрачнел.
— Это её тайна, и я не имею права раскрывать её. Скажу так: это один очень дурной человек, которого уже нет в живых.
— А другие истории? Про вампиров, про оборотня, про допплера? Про то, как ты получил свой шрам? Ты ведь нам расскажешь? — полюбопытствовала Анжелика.
— Расскажу, — кивнул Леон. После такого тяжёлого расставания с Эжени всякая мысль о ней причиняла ему боль, но что ещё он мог сделать? Ему необходимо было поделиться с детьми мушкетёров всем, произошедшим с ним за последний год, чтобы они как можно больше узнали о нечисти и способах борьбы с ней.
Таким образом, большая часть пути до Парижа прошла за разговорами, причём говорил в основном Леон. Он и впрямь много поведал своим спутникам о повадках нечистой силы, хотя они не всегда воспринимали его слова всерьёз — Анри то и дело недоверчиво хмурился и переглядывался с Раулем, имевшим крайне задумчивый вид, Жаклин закатывала глаза, Анжелика звонко прыскала, но бывшему капитану было всё равно. Разумеется, он умалчивал о некоторых событиях и, конечно же, не рассказал детям мушкетёров, что Эжени владеет магией — раскрывать такую тайну, как и тайну гибели Антуана де Лавуаля, было слишком опасно. Дети мушкетёров не станут болтать о таком направо и налево, но как они будут относиться к Эжени, с которой у них и так очень напряжённые отношения, неизвестно.
Всю дорогу Леон с трепетом прислушивался к доносившемуся из-за поворота дороги стуку копыт, в гостиницах плохо спал по ночам, ожидая, что Эжени де Сен-Мартен вот-вот догонит их небольшую процессию верхом на верном Ланселоте или поздно вечером ворвётся в его номер, сверкая глазами. Он был готов выслушать новый поток обвинений, пускай даже несправедливых, лишь бы Эжени была рядом, но её не было. Должно быть, она целиком погрузилась в заботу о людях, живущих на её землях, пытаясь отвлечься от мыслей о покинувшем её стражнике и возлюбленном. Леон тоже был бы рад забыться в работе, но работы не было, и под конец пути он уже изводил своих спутников постоянными расспросами о Викторе Туссаке.
— Как так получилось, что нанятый им бродяга чуть не убил вас? — обратился бывший капитан к Анри д’Эрбле.
