— Она самая, — кивнула Жаклин. Леон невольно хмыкнул, вспомнив, какие слухи окружали имя этой дамы. Поговаривали, что муж с женой уже давно не делят супружескую постель: мужа часто замечали в обществе молоденьких певичек и танцовщиц, а жена покровительствовала не менее молодым певцам и актёрам. Последним её увлечением считался синьор Бартоломео Тоцци, который около года назад уехал в Италию, чтобы выступать перед самим папой римским.
— Она, кстати, побывала в Англии почти в то же самое время, что и мы, столкнулась с братом д’Олива и его монахами и осталась жива, — продолжала удивлять Жаклин. — Д’Олива принял её за любовницу Мазарини и едва не утопил возле мельницы, но быстро выяснил, что она в Англии встречалась с другим итальянцем, и отпустил её, приказав молчать. Впрочем, не в её интересах было рассказывать о своих приключениях в Англии.
— Надо же, — Леон даже развеселился, вообразив, что кто-то всерьёз мог посчитать гордую красавицу Бланш любовницей низенького толстого Мазарини, седеющего, лысеющего и жутко вредного. — Что ж, ей крупно повезло!
— А потом так же крупно не повезло, — вздохнула Жаклин. — Муж её в очередной раз был в отъезде, и Констанс закрутила роман с Симоном д’Ошенье. Бедный юноша так влюбился, что всё порывался вызвать её мужа на дуэль, сделать Констанс вдовой, а потом жениться на ней. Примерно в то же самое время в Париже появился Виктор Туссак и сразу положил на неё глаз. Как-то около полуночи он навестил её в её доме, и они провели вместе ночь…
— Вот так сразу? — не сдержался Леон. Жаклин бросила на него огненный взгляд.
— Дослушайте сперва, что я скажу! Констанс потом призналась мне, что плохо помнит случившееся. Туссак приехал к ней под предлогом, что у него какие-то дела с её мужем, и сначала был очень учтив, но потом… Она не помнила, что произошло, но Туссак каким-то образом принудил её к близости. Одурманил чем-то, что подсыпал в вино, как думает она, или околдовал, как считаем мы. Констанс, разумеется, никому об этом не рассказала — у неё и так не самая лучшая репутация, а если ещё узнают, что она поздно ночью принимала у себя мужчину… — Жаклин покачала головой. — Если женщина изменяет мужу, пусть даже и с его согласия, кое-кто считает, что она готова спать с любым мужчиной, заявившимся к ней домой. И Виктор Туссак явно из тех, кто считает так.
— Потом она, видимо, всё же призналась Симону д’Ошенье, — тихо добавил Анри. — И Симон, взбешённый, тут же вызвал Туссака на дуэль. Тот принял вызов… и победил. И теперь Симон мёртв, мадам Бланш обесчещена и унижена…
— … а Туссак требует от неё новых свиданий и угрожает всем рассказать о её позоре! — Жаклин сверкнула глазами. — Сейчас он уехал, и она тоже покинула Париж, но он может вернуться и начать преследовать её! Или найти себе новую жертву…
— Значит, этот человек может подчинять себе чужую волю, — задумчиво проговорил Леон. — Заставить людей спать с собой или убивать за себя. Интересно знать, сколько человек за раз он может подчинить…
— Очень надеюсь, что не больше одного! — вздрогнула Анжелика. — Иначе я не представляю, как его вообще возможно победить. Он ведь может, — она торопливо перекрестилась, — заставить нас перебить друг друга!
— Думаю, если бы он мог это сделать, то уже сделал бы, и ему не потребовался бы тот бродяга, — Леон попытался успокоить сестру. — Колдуны не всесильны — за обладание каждой силой приходится платить, и чем больше сила, тем выше цена. Ладно, как только прибудем в Париж, я постараюсь выяснить как можно больше о его способностях…
В Париж дети мушкетёров прибыли дождливым вечером, больше похожим на осенний, чем на летний, под нескончаемое завывание ветра и шорох листьев, срываемых с деревьев. Грязь и брызги разлетались из-под копыт лошадей, стёкла звенели, а дома жалобно скрипели под порывами ветра и струями дождя, хлещущими с серого неба. Леон без особого труда разыскал дом, в котором он жил непродолжительное время между своей отставкой и отъездом из Парижа, и снял ту же самую комнату. Он как раз повесил сушиться промокший плащ, налил в бокал вина с пряностями и мерил спальню шагами, раздумывая над дальнейшим планом действий, когда в дверь слабо постучали. Сын Портоса, уверенный, что это кто-то из детей мушкетёров решил навестить его, широко распахнул дверь и запоздало подумал, что надо было захватить шпагу.
Впрочем, шпага ему не понадобилась, поскольку нападать на него никто не собирался. Внутрь дома тенью скользнула женщина в синем платье и такой же накидке, и Леон успел ощутить безумную надежду, что это Эжени каким-то чудом разыскала его в огромном городе, перед тем как незваная гостья рухнула ему на руки. Леон подхватил её, голова женщины бессильно запрокинулась, капюшон упал с неё, по плечам рассыпались густые рыжие волосы, и бывший капитан осознал, что держит в объятиях ещё одну гостью из прошлого — Луизу де Круаль.
