– Значит, и вы уже знаете… Действительно, в Полесье было большое накопление стронция и цезия после взрывов в атмосфере – таковы природные особенности этого региона. Они накапливались в молоке… И надо же было такому случиться, чтобы чернобыльский след лег как раз на районы Полесья! К «старому» цезию добавился «новый»… Так вот, о работах наших ученых знали радиологи всего мира. Естественно, информации о ядерных производствах не было, она засекречена была строго. Но, тем не мене, когда первые пострадавшие из Чернобыля поступили в нашу клинику, мы с профессором Гуськовой сразу же поставили печальные диагнозы – нам приходилось не раз иметь дело с лучевыми поражениями, а профессор Гуськова долгие годы работала в Челябинске-40. Кстати, через клинику института прошли и сотрудники Института имени Курчатова, и подводники, и все средмашевцы. Впервые были квалифицированы формы лучевой болезни, определены методы ее лечения, были созданы и специальные препараты. В частности, появился даже препарат против нейтронного оружия, за защиту танков некоторые мои коллеги получили Государственную премию, а я – Ленинскую… Так что научный задел у нас был большой. К сожалению, слишком много засекречено, а власти отмахивались от просьб ученых. Ну, к примеру, замечательный и очень нужный препарат по защите мы создали, но так промышленное его освоение не организовано – мы выпускаем этот препарат на установке, которую своими силами сделали в институте. Но разве мы способны обеспечить все войска стратегического назначения, подводные лодки и атомные станции?! Нет, конечно, хотя персонал везде нуждается в таких препаратах. Если бы американцы знали особенности этого препарата, то они за полгода наладили бы его массовое производство и заработали на этом миллиарды долларов, потому что сорок лет работали в НАТО по созданию подобного препарата и получили, извините за выражение, дерьмо. Я так говорю, потому что мы проводили его испытания… Повторю, задел у нашей науки был большой, но, как всегда, его не хотят и не могут должным образом использовать.
–
– Конечно. Нет и не было системы (не Комитета, а именно системы!) по чрезвычайным ситуациям. Ведь первое, что необходимо сделать, – создать мониторинг, то есть в автоматическом режиме постоянно регистрировать обстановку, следить за ее динамикой. Без этого – все бессмысленно. Допустим, повторяется ситуация, и вновь нет никаких данных, вновь расчет на авось. Второе – нет взаимодействия между различными службами. И подтверждения тому – при каждой аварии и катастрофе. Никаких выводов из уроков Чернобыля по-настоящему не сделано.
–
– На бумаге все выглядит прекрасно! Бесспорно, серьезный вывод сделали атомщики – они резко повысили безопасность реакторов. Возможно, есть и другие полезные сдвиги в других областях. Но что касается медико-биологической защиты населения, я утверждаю, что никаких существенных сдвигов не произошло. Чернобыльская катастрофа – это крупнейшее социально-психологическое бедствие. И его наследие – хроническая болезнь, связанная со стрессовыми факторами, и чтобы преодолеть их, потребуется усилия нескольких поколений. «Синдром Чернобыля» еще будет долго сказываться на судьбе миллионов людей, тех, кто живет сегодня, и тех, кто родится завтра.
Она была организована отделом публицистики журнала «Знамя». Я не ожидал, что огромный зал Дома ученых будет переполнен. Однако на встречу пришли не только ученые, но и писатели, актеры. Короткое вступительное слово автора, а затем на сцену начали выходить все желающие… Разгорелся спор о пьесе, автор через десять минут был забыт – речь шла об уроках Чернобыля. Отчет о дискуссии, подготовленный А. Егоровым, был опубликован в «Литературной газете».
Из множества мнений приведу одно.
«Мы не требуем от пьесы скрупулезности документа, – сказала профессор-радиолог А. Гуськова. – Потребность в обобщении причин случившегося рождается и у журналистов, и у ученых, и у врачей. Впрочем, врачи – люди конкретного действия, способность к абстрагированию – не наше свойство. А потому буду говорить о своих ощущениях. Мы, радиологи, ограждали своих чернобыльцев от информации – сколько жертв, «нет, это не в нашей клинике». То была «ложь во спасение». Мы соотносили каждый шаг с моральным самочувствием больных. Мы не занимались проблемами их вины. Мы лечили и спасали… Не было у нас подавленности, страха перед бедой. Шла борьба на полном истощении нравственных и физических сил. А в пьесе действует не очень подготовленный медицинский коллектив – две старушки и три практикантки. Каково это прочесть родным, близким, всем, кто разделяет заботы медицины? Нет, сила противостояния несчастью была максимальной, и изображать ее иначе – неверно».
