Оглушенный дуплетом, Могильщик рухнул на лестничную площадку и на всякий случай притворился насквозь простреленным. Но едва лишь пенсионер вышел из подъезда, а вслед за этим прогремел взрыв, киллер вскочил с холодного бетонного пола и побежал опять на чердак. А через минуту он уже выходил из крайнего подъезда, как ни в чем не бывало, и даже насвистывал что-то из "Титаника", черт его побери! Впрочем, свистел киллер недолго: завернул за угол – и был таков. А через пятнадцать минут Могильщик уже сидел в электричке и ехал строго на северо-запад, – предположительно, в сторону Польши.
* * *
Ранним воскресным утром во дворе дома № 6 по Сиреневой улице проникновенно зарыдала труба. Тотчас же ей отозвалась валторна, подхватил мелодию альт, гобой начал соло в "ля-миноре", и фагот вплел свой голос в общую тему… Славный получился квинтет! Но вот пристроился к нему барабан, грохнул что было сил – и разом смазал всю благостную картину. Так что даже последний фраер в городе понял: не на свадьбе играет музыка, а на похоронах. Да не Трюфелева ли покойничка это хоронят?!
Его, родимого! Лежит нынче Трюфелев в ящике с кистями, и ничего уже не считает и не просчитывает, – обещанной панихиды ждет. А вокруг со скорбными лицами стоят его друзья-компаньоны: Егор с печалью в глазах, Седой со свечкой в руке, потом еще Эдик Гоц в своем черном костюме… Стоп, а Леонид Леонидович куда подевался?
– Прихворал что-то наш Леонид, – шепнул Егору Седой. – Я так думаю, до завтрашнего утра он вряд ли дотянет.
– В чем дело? – шепотом же спросил Егор. – Что значит – не дотянет?!
Седой отвел глаза в сторону, тяжко вздохнул:
– Нынче утром, как на похороны идти, Леня баночным пивом отравился.
– Почему же ты мне сразу не позвонил? – взвился Егор. – Гляди, Седой: с огнем играешь!
– Да я-то – что? – стал оправдываться тот. – Это все Эдик… Мол, пока суд да дело, неплохо бы с утра горло пивом промочить. Ну и промочили… Эх, бедолага!
Егор молчал, пораженный услышаным. А цифра 100 в голове уже как бы сама собой делилась не на четыре, как накануне, а на три, и получалось при этом никак не меньше чем 33,33 процента от предстоящей сделки с немецкой фирмой "Бродт унд Буттер". Нет, хорошее получалось число! Леонида Леонидовича, конечно, жаль – правильный был мужик, хотя всего две "ходки" имел, – но ведь и Эдика тоже понять можно! Ему еще к "Мерседесу" колеса покупать на зиму, деньги край как нужны… Да что там говорить! Одним Леонидом в бизнесе больше, другим – меньше… Какая разница? Главное, чтобы интересы фирмы "Трюфелев и Ко" не пострадали.
А тут как раз и батюшка подъехал, отец Феофил. Подобрав рясу, ловко выпрыгнул из джипа, огляделся по сторонам, осенил себя крестным знамением. И решительно двинулся к Егору.
– Ежели по полной программе отпевать, то в тысячу триста уложимся, а ежели по укороченной панихиду справлять, то и пятистами обойдемся, – деловито заметил Феофил. – Прикажете по полной отпевать?
Егор подумал пару секунд.
– Шпарь по укороченной, батя! Не в храме Христа Спасителя… И так сойдет.
– Вас понял. Могу и по укороченной. Хг-мм!
Отец Феофил откашлялся, глянул сурово на покойника, принял от подбежавшего служки псалтырь с паникадилом и начал:
– Отпевается преставившийся раб божий… Стоп! – и повернулся к Егору. – А покойника-то как при жизни звали?
– Борис, – подсказал тот.
– …раб божий Борисе, ко вратам господним приидише и главу свою скорбную преклонившииси…
А может, и другие слова говорил в то воскресное утро отец Феофил. Да в этом ли дело? Главное, очень душевные были слова, прямо слезу у собравшихся вышибали! Эдик Гоц, – тот, что в черном костюме, – и тот носом захлюпал, Седой и вовсе заревел. Егор же держался твердо, скорбел солидно и со знанием дела. И пока батюшка свое отпевание не закончил, стоял в головах у покойного, как солдат на карауле – молчаливый, суровый и собранный.
Но вот замолчал отец Феофил, отошел в сторону, и слово для прощания взял Егор.
– Друзья мои! – с чувством воскликнул он, и оглядел плотные ряды пришедших на похороны соратников и халявщиков. – Еще вчера мы все, здесь стоящие, знали Бориса как скромного бизнесмена и надежного пацана, всегда готового прийти на помощь, ежели чего… А вот теперь мы сами пришли к нему… Увы, наша помощь Борису уже не требуется! Тяжелый недуг моментально скрутил его во цвете лет и разом осиротил всех нас… – Ну и т.д. и т.п. Как говорится, проникновенно и со вкусом.
Егор закончил, и тотчас же слово взял Седой. Но говорить не смог: слезы душили Седого! А вот Эдик Гоц не только длинную проникновенную речь о покойном сказал, но и припомнил заодно, как лет пятнадцать назад он, Эдик, помог однажды Трюфелеву нести с вокзала чемодан, за что и получил пятьдесят копеек – на мороженное.
– Уже тогда Боря любил помогать людям, и эта привычка не покидала его всю жизнь, – раскручивал Эдик свою мысль, не замечая, что Седой уже начинает переминаться с ноги на ногу, а Егор то и дело смотрит на часы. – Вот как-то раз, помню, сидим мы с Борей в ресторане, ну совершенно без денег, и вдруг подходит к нам официант…
