Молодой воин умолк, но его слова болезненным эхом продолжали звучать в сердце знатока церемоний. Максар был несомненно прав, хотя Тукуур помнил и другие времена. Он впервые встретил Илану семь лет назад. Отношения между их семьями были достаточно теплыми, чтобы Буга позволил Тукууру приходить на занятия к учителю, который готовил дочь плавильщика к поступлению в толонскую школу медицины. И будущий знаток церемоний, конечно, влюбился. Могло ли быть иначе? Ведь острый ум Иланы словно резец скульптора подчеркивал её благородную красоту, и была в ней некая глубина, тогда пониманию Тукуура недоступная. Но постепенно, в беседах с дочерью первого плавильщика и её учителем, окреп разум Айсин Тукуура, в нем разгорелась жажда знаний, и вскоре он мог уже на равных спорить с ней об устройстве Трех Миров, движении звёзд и повадках зверей. Порой в глазах Иланы ему виделось нечто большее, чем вежливая симпатия или учёный интерес.
Тогда её глаза были мягкими и задумчивыми, как глубины теплого океана, но Тукуур, сын мелкого чиновника, и думать не смел о том, чтобы просить её руки. Ведь брак — инструмент власти. Он дарит могущественных союзников или помогает распространить свое влияние за пределы родного города. Союз двух родов — это не песня о любви и верности, хотя и ей порой находится место в его каменных стенах. Тукуур мог только хранить память об Илане, или мечты о ней — кто отделит одно от другого? И если других учеников мечты о девушках уводили из классов на ночные улицы и в тенистые рощи, то образ дочери Темир Буги гнал Тукуура в пыльные чертоги священной библиотеки и к холодным камням алтаря Духов.
Теперь он — знаток церемоний, избранник Дракона, будущий наставник или судья. Мечты могли бы стать реальностью, вот только глаза Иланы холодны как черный лёд горного озера. Что случилось с ней в далёком Толоне? Что ожесточило её? Тукуур терялся в догадках, и лишь одно было ясно: по-настощему он не знал даже ту Илану-ученицу, Илану-исследовательницу, и уж тем более не знакома ему вернувшаяся из древней столицы Илана-бунтарка.
Двухэтажный особняк, в котором жил Темир Буга, был одновременно его рабочей резиденцией и даровался чиновнику только на время прохождения службы. Как и все дома старших шаманов Бириистэна, он был окружён плотной и колючей живой изгородью, за которой росли кряжистые добаны с пышными кронами — наблюдательные посты телохранителей-островитян. Выложенная крупной белой галькой дорожка вела к господскому дому, сложенному из смолистых сосновых брёвен, привезенных чуть ли не из самой Священной столицы. На первом этаже располагалось присутствие и комнаты секретарей, на втором — спальни, библиотека и кабинет. Позади особняка стыдливо прятались в тени деревьев домики слуг из обмазанного глиной плетёного тростника. В саду уже хозяйничали добдобы и солдаты армии Дракона. Перекинувшись с ними парой фраз, Максар ввёл Тукуура в дом.
В присутствии было темно и тихо. Несколько оплывших свечей освещали проход к лестнице на второй этаж, их отсветы падали на судейское кресло и небольшой домашний алтарь. У прохода застыл армейский копейщик в серо-жёлтом кафтане.
— Это последний, — сказал ему Максар. — Дознаватель здесь?
— Он в саду, нохор Максар, — полушёпотом ответил солдат, опасливо косясь на алтарь. — Приказывал проводить всех в кабинет.
Где-то в доме скрипнула половица, и копейщик непроизвольно сложил пальцы в жест изгнания. Максар тихонько вздохнул.
— Пойдём наверх, — буркнул он Тукууру.
— Что, прямо в кабкабах? — удивился тот.
— Скаты и акулы… — проворчал воин. — И ты хорош, знаток церемоний! Идём, разуемся у крыльца, как приличные люди.
— И четыре простирания алтарю, — хмуро кивнул юный шаман.
— И четыре простирания, — обречённо вздохнул Максар.
Покончив с церемониями, они поднялись по лестнице, прошли через полутёмную библиотеку и оказались в просторном кабинете хозяина дома. Одну из стен полностью закрывал книжный стеллаж, на второй в образцовом порядке были развешены богато украшенные мечи, кинжалы и клевцы. Темир Буга лежал на спине возле массивного письменного стола, в его груди зияла глубокая колотая рана. Свежие шрамы на щеках нехотя складывались в символы «разум» и «справедливость», словно понимая, насколько далеки эти понятия от случившегося. Судорожно вздохнув, Айсин Тукуур сложил руки в жесте прощания и тихо пропел слова мантры последней мудрости:
— О, ведущая, уводящая за пределы, переводящая через пределы пределов, пробуждающая, славься!
Знаток церемоний шагнул было к телу, но один из солдат, дежуривших в комнате, предостерегающе поднял руку.
— Не велено!
— Уступи эту честь дворцовому прорицателю, — с грустной иронией в голосе произнёс Улан Холом.
