— Воля ваша, — пожал плечами факельщик. — Они в Зале Созерцания. Там сами доложите, если внутренние пропустят.
За воротами военный шаман сразу свернул с главной дороги на узкую тропу, над которой смыкались кроны высоких катальп. С широких листьев срывались крупные капли. Из густого подлеска то и дело выглядывали каменные скульптуры — безмятежные черепахи, изумлённо-негодующие львы, гордые фениксы. Когда в просвете между деревьями показались резные двери Зала Созерцания, из-за деревьев бесшумно выскользнули две фигуры, закутанные в светло-коричневые плащи с зелёной бахромой. Хранители внутренних покоев молча положили правые руки на рукояти мечей, в левых блеснули метательные звёзды.
— Стражник, сколько ночи? — спросил Кумац у одного из них.
— Приближается утро, но ещё ночь, — глухо отозвался хранитель, и оба бойца растворились в мокрой листве.
Судя по ароматам благовоний и жжёной бумаги, в Зале Созерцания только что закончилась церемония принятия обетов, но в огромном помещении, которое по праздникам вмещало до полусотни шаманов и мирян, было темно и пусто. Только горели огоньки в масляных плошках перед задумчивыми мордами черепах долголетия. Верхушки квадратных колонн, опиравшихся на их крепкие панцири, терялись во мраке. Вырезанные на их гранях стихи Завещания Прозорливого поблёскивали сусальной позолотой. Посреди зала в кресле со спинкой в виде дельфиньего хвоста восседал седовласый законоучитель, справа от него на низкой скамье сгорбился, склонив голову на грудь, первый гранильщик. Приблизившись к трону на расстояние восьми шагов, Тукуур и Кумац опустились на колени и совершили восемь простираний — по четыре каждому из старших сановников.
— Билгор Тукуур, нохор Кумац, — бесстрастно произнёс правитель области. — Наш ушедший соратник Темир Буга не раз хвалил ваше усердие.
— Похвала первого плавильщика согревает сердце моего недостоинства, мудрейший Токта, — учтиво ответил знаток церемоний.
— И Вы хорошо воспитаны, — слабо улыбнулся Токта. — Впрочем, иного от сына Айсин Алдара и Бэргэн Найраны я не ожидал. Мне открылось, что Вы обнаружили необычные улики. Так ли это?
"Неужели законоучитель на самом деле обладает частью силы Прозорливого?" — удивлённо подумал Тукуур. — "Или кто-то из стражников успел доложить?"
— Как должно быть известно мудрейшему, — взволнованно начал знаток церемоний, — Нохор Кумац, обнаружил в покоях Темир Иланы сосуд с ядовитой мазью. Сосуд этот ранее принадлежал господину Морь Эрдэни, управляющему компании "Медовая Лоза". Мудрейший Дамдин, посланник Прозорливого, решил, что дочь первого плавильщика нохора Буги воспользовалась мазью, чтобы отравить собственного отца. Затем её сообщник для отвода глаз ударил его кинжалом. Об этом свидетельствует небольшое количество крови, вылившейся из раны.
Законоучитель невозмутимо кивнул.
— Однако Вашим нерадивым ученикам удалось установить, что сосуд положил в тайник своей дочери сам нохор Буга. Об этом свидетельствует отпечаток его пальца на сосуде, следы мази на пальце убитого и следы его ступней в потайной комнате, примыкающей к покоям Иланы.
Старый шаман нахмурился и бросил быстрый взгляд на первого гранильщика. Улан Баир, казалось, дремал, но, почувствовав движение, тотчас же открыл глаза.
— Для чего, по-Вашему, первый плавильщик совершил подобный поступок? — негромко спросил он, подавшись вперёд.
У Тукуура было достаточно времени, чтобы обдумать этот вопрос.
— Билгор Дамдин утверждал, что накануне убийства прислал Буге письмо с требованием выдать ему Айяну, младшую дочь плавильщика. Илана заявила, что её сестра умерла, и я склонен полагать, что она действительно в это верит. Но Дамдин решил, что она обманывает его, и теперь охотится за ней, чтобы выведать, где род Темир прячет своё проклятое дитя. Я думаю, именно этого и добивался нохор Буга. Пока билгор Дамдин тратит время на поиски Темир Иланы, те, кто на самом деле знают тайну, могут скрыться или уйти из Среднего мира, как, по моему мнению, добровольно сделал первый плавильщик.
Законоучитель строго прищурил глаза.
— Значит, таким человеком видит нашего ближайшего соратника билгор Тукуур? — сухо спросил он. — Способным обменять свою обещанную Дракону жизнь и доброе имя своей дочери на тайну девочки-колдуньи? Так ли следует ученику говорить о духовном наставнике?
Знаток церемоний болезненно моргнул, как будто ему отвесили пощёчину, и опустил голову.
— Не будем слишком суровы, — примирительно сказал Улан Баир. — Быть может, не гордыня, а любовь к живой дочери заставляет юношу бросать тень на уже погибшего отца.
Это было ещё хуже. Неужели чувства Тукуура написаны у него на лбу?
Рядом вежливо кашлянул Кумац.
— С позволения мудрейших, излишняя почтительность и доверие к авторитету, а отнюдь не недостойные шамана чувства, туманят суждения моего соратника, — заявил он.
— Излишняя почтительность? — вскинул бровь первый гранильщик, сделав ударение на первом слове. — Любопытно.
