Когда они обошли очередной островок, густо поросший съедобным тростником, Илана увидела посреди реки странный камень. Зеленовато-серый валун был похож на остроконечный воинский шлем, только ребристый как тыква. Пять впадин пролегало от вершины к подножию камня так, что с высоты птичьего полёта он должен был казаться пятилучевой морской звездой или цветком с пятью лепестками. На бугристой поверхности камня наросли морские водоросли, кое-где виднелись похожие на морщины трещины. Беглянка решила было, что валун венчал какую-нибудь памятную колонну древних, но, когда судно подошло поближе, камень вдруг заворочался. Из-под купола, как из-под панциря улитки, показалось несколько круглых глаз на гибких стебельках.
— Живой камень! — крикнул кто-то.
Пожилой шаман побледнел, выронил трубку и сложил руки в жесте изгнания злых духов.
— Убейте его! — закричал он. — Стреляйте немедленно!
Стражники защёлкали затворами, а помощник казначея ринулся в каюту, оставив под тентом свою шкатулку с табаком. Первая пуля ушла в лесную чащу, вспугнув стаю сине-алых вака. Птицы закружились над деревьями, возмущённо вопя на весь лес. Чудовище встало на дыбы, грозя барже двумя острыми ороговевшими конечностями. Ещё одна пуля зацепила купол, но только отбила с него роговую бляшку. Гибкое щупальце высунулось из-под брюха живого камня и ловким движением метнуло в добдобов увесистый ком грязи.
Илана никогда прежде не видела живых камней, и ей стоило немалых усилий стряхнуть с себя восторженное оцепенение. Пользуясь общей сумятицей, она всыпала в шкатулку шамана немного листьев алой камнеломки. Раздалось ещё два выстрела. Живой камень издал клокочущий звук, как будто у него в утробе быстро застучал собственный барабан, и с шумом ушёл на глубину. Мелькнули мощные ласты, покрытые серой и морщинистой, как у слона, кожей.
— Кажется, попал, — неуверенно сказал один из стрелков.
— Коротковат огнеплюишко, — пожаловался второй. — Против эдакой бестии длинный мушкет нужон, как у крыс гарнизонных. А это — так, попугать.
— Как бы он нас клыком своим не попугал, — фыркнул кто-то из матросов. — Говорят, как махнёт — и человека надвое.
— Только с тех пор как горцы придумали мушкет дураков нет больше к ним вплотную лезть, — лениво заметил боцман. — И они к нам теперь не суются. А то прадед мой рассказывал, что под самым Бириистэном и выше полно их было. Копали себе ямы на берегу и сидели в них на яйцах что твои квочки. Ни тростника нарвать, ни рыбы наловить.
— Уб-били демона? — дрожащим голосом спросил шаман, высовываясь из каюты.
— Куда там… — буркнул боцман. — Ушёл!
— Храни нас Стальной Феникс! — вздохнул помощник казначея. — Зловещее это знамение! Крутите ворот усерднее, нужно скорее убираться отсюда!
Забрав трубку и шкатулку с табаком, он скрылся в каюте. Через некоторое время оттуда послышались песнопения.
— И то верно, — вздохнул стражник. — Злой у него глаз, у живого камня-то! Как посмотришь ему в зрачок его кривой, так сразу дураком и сделаешься!
— То-то ты заместо в его целиться, всё отворачивался! — гоготнул один из каторжников.
— Молчи, шкура, али батога захотел?! — рассердился неудачливый стрелок.
Илана терпеливо ждала, когда толстый шаман хорошенько накурится камнеломки. Ждать пришлось часа два или три, а затем шаман громко постучал в стену каюты. Боцман зашёл внутрь, а через минуту вышел и позвал беглянку.
— Эй, лекарь! Господин Иртя тебя кличет!
В маленьком тесном помещении было почти нечем дышать от дымящихся благовоний. Первым порывом Иланы было распахнуть настежь дверь и окошки, но это помешало бы её плану. Толстый шаман полулежал на подушках, уложенных поверх большого сундука. На его покрытом испариной лбу ароматным маслом были начертаны охранные символы.
— Похоже, не уберёгся я от дурного глаза этого чудовища, билгор Санджар, — слабым голосом пожаловался он. — Голова раскалывается и всё тело ломит.
Половиной работы знатока внутренней гармонии, наиболее долгой и утомительной, была борьба не с болезнью, а с суевериями и дурными привычками больных. И больные за эту работу нередко платили чёрной неблагодарностью, привечая и одаривая тех врачей, кто хорошо разбирался в характерах пациентов и умел искусно потакать их капризам, укутывая это покрывалом мистерии. Илане глубоко претило такое шарлатанство, но на кону стояла её жизнь и свобода.
— Головная боль — благой знак борьбы между Вашим духом-защитником и чарами живого камня, билгор, — вкрадчиво сказала она. — Нам нужно лишь помочь защитнику одержать верх.
— Я усердно читал молитвы задержания и возжёг лучшие благовония, но стало только хуже, — всхлипнул Иртя. — Не надо было соглашаться на это плавание, лучше бы меня лишили должности…
— Я вижу, что билгор имеет особые причины бояться живых камней, — уверенно сказала беглянка. — Прошу Вас, мудрейший соратник, не скрывать их, чтобы я знал, где нарушена гармония жизненных потоков.
Старый шаман горько вздохнул.
